– А здесь?

Столичный медленно выдохнул через нос.

– Эта Цаккель, она… кажется не такой, как все.

– Это еще мягко сказано, – с улыбкой ответил Беньи.

– Так что, может, она позволит мне играть по-другому?

– Все, что я могу тебе сказать, так это что она уже сейчас знает про тебя такое, чего ты сам не знаешь. Иногда это неплохо, – сказал Беньи.

– А когда плохо?

– Люди, как правило, не хотят знать правду о себе.

Столичный долго переваривал эти слова. Потом открыл последнюю банку пива.

– Мне нравится Петер. Я думал, он окажется самоуверенным придурком, как все бывшие профессионалы, но он…

– Непростой?

– Да у вас тут куда ни плюнь, все непростые. Может, это инбридинг? – засмеялся Столичный.

– И марихуана, – закашлялся Беньи.

Они долго хохотали, совсем одни под звездами. Одна-единственная по-настоящему хорошая ночь.

– А насколько он был хорош? – отсмеявшись, спросил Столичный.

– Он был лучше всех. Серьезно… он был повернут на хоккее. Истории про то, как он тренировался, просто сумасшедшие. В детстве я думал, что это, ну знаешь, миф, но я видел старые записи – это, блин, нечто. Он казался диким тормозом, но его никто не мог обойти. Никто!

– Он как будто время замедляет. Я заметил это, когда Цаккель мне предложила с ним поиграть.

Беньи серьезно кивнул.

– Все думают, это талант, но это просто тренировки. Одержимость. Для него ничего больше в жизни не существовало. Как думаешь, чего бы ты добился, если был бы как он?

– А с чего ты решил, что я не как он? – улыбнулся Столичный.

– У тебя матч в выходные, а ты сидишь в лесу, куришь траву и пьешь пиво, – заметил Беньи.

Столичный засмеялся, чувствуя одновременно и облегчение, и тяжесть.

– Таким, как Амат, я бы точно не стал. Он нереально крут. Мне кажется, я никогда не видел никого быстрее его. Он запросто может попасть в НХЛ. А я – нет. Отец всегда считал, что меня могут взять, но он не понимает, что для этого требуется. Нужно иметь что-то исключительное, а я просто… хорошо играю. Отец видел, что я лучший в моем маленьком мирке, такие есть в каждой деревне. А в НХЛ? Да они там по сто матчей в год играют… понимаешь, чем они жертвуют? У них в жизни ничего нет, кроме хоккея, целыми днями хоккей, из года в год. Я бы не смог так. Отец бесится, он бы себе руку отрубил ради одного сезона в НХЛ. У него была воля, но не было таланта, у меня, может, талант и есть, а воли никакой…

– Воля это талант, – сказал Беньи.

Сердце Столичного чуть не разорвалось, когда он услышал это.

– А ты? Почему ты перестал играть? – вполголоса спросил он.

– Я больше не влюблен, – ответил Беньи.

Столичный долго молчал, потом спросил:

– А как ты думаешь, когда-нибудь еще сможешь влюбиться?

Беньи посмотрел ему в глаза. В ту ночь ничто не казалось невозможным, поэтому он ответил:

– Может быть.

Они залезли в фургон и улеглись валетом с Аной и Маей. Было дико холодно, и все же Столичный проспал всю ночь, ни разу не просыпаясь. Такого с ним давно не было. На следующее утро он проснулся рано, вышел в лес и стал слушать то, чего раньше толком не слышал, во всяком случае, не переживал это всем своим существом и так остро.

Тишину.

Бьорнстад окутала ночь, но темно было уже так давно, что ее приход едва ли кто-то заметил. У церкви скрипнула калитка, в тени скользнул одинокий силуэт, осторожно ступая по снегу, так, будто шел босиком по стеклу. Мерцающие кое-где огоньки свечей у могил – вот все, на что можно было ориентироваться, но он, похоже, и так знал, куда ему нужно.

Кладбища задуманы как конечная точка, но для многих из нас все надгробия – это вопросительные знаки. Почему? Почему ты? Почему так рано? Где ты сейчас? Кем бы ты стал, если бы все сложилось иначе? Или не все, а хоть что-то? Если бы у тебя были другие родители, другое имя, если бы ты жил в другом месте?

Мало кто вспомнит ее имя. О ней будут говорить: «А, точно, из параллельного класса, она еще исчезла несколько лет назад, да? Я слышал, она сбежала из дому. Ее родители были религиозными фанатиками или что-то вроде того, да? Эта странная церковь, как она называется? Она вроде наркоманка была. Уехала за границу и умерла от передоза. Господи, как же ее ЗВАЛИ? Я не помню!»

Рут. Ее звали Рут. Это написано на камне. Под именем – только годы жизни, больше ничего, ни стихотворной строчки, ни слова о том, какая она была. Но в верхнем углу кто-то старательно и нежно процарапал узор. Надо подойти совсем близко, чтобы увидеть, что это бабочка.

Человек огляделся в темноте. Однажды его имя тоже напишут на камне, и многие скажут: «Кто? Не помню…» И тогда нужно будет, чтобы кто-нибудь напомнил, как его называли между собой, – прозвище, которое дали за то, что он почти всегда молчал: Зазубами.

Зазубами подошел к могиле Рут, опустился на колени и прикоснулся кончиками пальцев к буквам. И, захлебываясь от отчаяния, повторял в ночи, снова и снова, одни и те же слова:

– Прости. Прости прости прости.