– Fabuleusement! – охватив разумом удивительный казус, снова усмехнулся лейтенант Нантийоль, умело подавляя изумление. – И что же вы теперь предлагаете делать?

План у «бывшего императорского порученца» уже был наготове. Раскрыть его не составит труда, поскольку в мундире французского «императорского порученца» скрывался не кто иной как… ваш покорный слуга, Соболев Александр Васильевич, в ту пору еще поручик и прочее-прочее.

– Будь обстоятельства проще, я бы теперь предложил вам, месье Нантийоль, временное перемирие, за сим и разойтись с миром, – с чувством говорит поручик Соболев по-французски. – Но обстоятельства усугублены тем, что вы только что лишили жизни подряд трех воинов моей же армии, трех воинов, присягавших моему императору. А сего я уже спустить не могу. Не в силах. За сим предлагаю вам честный поединок.

Лейтенант Нантийоль остро взирает на противника, хмурит брови, сжимает губы… затем живо трижды моргает, и бледная тень пролетает по его лицу, словно холодное рассветное облачко затмило на пару мгновений солнце, только что вставшее на восточной стороне и теперь сквозь редкий на краю лес и купы кустов освещающее француза.

– Невероятно! – вновь изумляется он, но в ином слове. – У вас отличная сабля! Вы же только что могли развалить меня с тыла, как кочан капусты! И благополучно продолжить свою разведку…

– Как вы могли такое подумать! Вы же мой спаситель! – взаимно искренне изумляюсь я, если уточнить, до глубины души оскорбляясь. – А я, к вашему сведению, русский дворянин и офицер!

Лейтенант пожимает плечами и разводит руками.

– Да уж, надо признать, оказия небывалая, – соглашаюсь я.

– Что ж, вынужден принять ваш вызов, – соглашается, наконец, и француз. – При этом и я признаю, что встретил самого благородного противника в своей жизни. И посему в последний раз вам предлагаю мирно разойтись до будущей, полагаю, неминуемой встречи на поле более громкого сражения.

– Это невозможно, – качаю я головой. – Наш поединок неотложен. Здесь – поле нашего последнего сражения. Живым может уйти только один… Прошу лишь еще немного времени перемирия, чтобы оказать последние почести ни за грош павшему казаку. Устроить ему христианское погребение возможности не имеется, так хоть ветками тело прикрыть…

Француз приподнимает бровь и улыбается с истинно французской снисходительностью.

– Что ж, – вздыхает он. – Значит, у вас еще остается немного времени обдумать мое мирное предложение… Времени, впрочем, и вправду немного, скоро тут будут наши войска, и я сам не прочь вам пособить, коли позволите.

– Разумеется, буду вам весьма признателен, – благодарно киваю я в ответ, сам все больше удивляясь развитию событий.

Словно собираясь дрова колоть, а не ветки смахивать, француз живо освобождается от жаркого казачьего чекменя и предстаёт эдаким кентавром – ниже пояса он бугский казак в шароварах с белым лампасом, а выше – натурально французский офицер, гвардейский конный егерь со всеми надлежащими галунами…

Я едва рот не разинул от сего машкерада.

– Мне, как и вам, своих разъездов следует опасаться, – с прямо дружеской улыбкой замечает француз. – Такова цель сей экипировки. Я, впрочем, надеюсь, что мои соратники не столь скоры на руку, как ваши… и присмотрятся для начала.

И так, слегка разойдясь друг от друга на всякий случай, мы начинаем рубить ветки – пока лишь ради одной общей христианской цели.

– Жаль, – говорит лейтенант и легко, с оттяжкой срезает целые купы, – жаль, – говорит он с каждым замахом. – Поистине странный случай. Мне придется убить человека, коего только что спас с некоторой опасностью для собственной жизни. Предупреждаю без похвальбы, я весьма сносный фехтовальщик. Меня учил сам великий итальянец Тибальдо де Сенти Болонский, бывший в свою очередь хранителем тайн школы самого Луиса Пачеко де Нарваеса.

– Что ж, любопытно будет увидеть в деле приемы и выпады таких знаменитостей, – отвечаю я.

Слыхал я краем уха о той гишпанской алгебраической методе протыкать двуногих. Значит, привел Бог и увидеть хоть раз. Невдомёк мне было, как можно приспособить шпажную методу к сабельному бою… так вот случай, выходит, представился узнать и сию невидаль.

– Многое не успею показать, – снисходительно и с намеком вздыхает француз.

– Человек предполагает, а Бог располагает, – вздыхаю и я. – Да и мне время дорого…

Ветки, между тем, все гуще укрывают тело казака, который, верно, от души подивился бы нашим разговорам.

Дабы не разъяриться раньше срока от французских колкостей и не потерять от того сил к поединку, задаю лейтенанту отвлекающий вопрос:

– Вот я уже признался, что живал в Париже, от того и по-французски знаю вполне прилично в сравнении даже с нашими столичными хлыщами. А, позвольте узнать, в какой тайной школе столь превосходно и вы освоили русское наречие?

– Отчего же, никакая не тайна! – отвечает мне француз на русском. – Штудия та располагалась на Мойке, в доме княгини Подбельской. Она была нашей с матерью благодетельницей и истинным ангелом-хранителем. В доме том я и провел девять, возможно самых счастливых, лет моей жизни.