Какую жертву этот кадет готов был принести искусству? Провести полчаса в день раз в неделю с инструментом в руках? Ну какая же это жертва? Это эксплуатация музыки для собственного удовольствия.

Я не так поступаю. Я готов отдавать всего себя, всё своё время и все деньги. Я скорее остался бы голодным, чем потратил бы на еду, отложенные на запись песни полторы тысячи рублей. Кстати, так я сегодня и собирался поступить. Из дома я еды с собой не взял, потому что взять было нечего. В холодильнике тараканы доели повесившуюся мышь. А денег у меня было ровно полторы тысячи, которые преданзначены были отнюдь не для моего пропитания. Сегодня следовало голодать. Вечером может быть схожу поиграть в переход и разрешу себе потратить половину заработанных денег на батон хлеба, какие-нибудь сосиски и зубную пасту. Зубная паста тоже кончилась. Я второй день чищу зубы без её помощи.

Можно ещё, конечно, надеяться, что кто-нибудь принесёт отремонтировать гитару. За такие услуги я получаю деньги сразу. Покрутил анкер на каком-нибудь бревне и положил себе в карман четыреста пятьдесят рублей. На двести рублей можно будет покушать, а остальное будет принесено в жертву искусству. Но это только в том случае, если кто-нибудь принесёт гитару на ремонт.

Пришёл бы какой-нибудь дед, принёс бы с собой гитару Ижевского завода из берёзы и потребовал бы вправить ей геморой. А я бы достал шестигранник и вправил. Но умозрительный дед сегодня не пришёл.

Скоро я сам себе геморой наживу с таким образом жизни. Проводить в сидячем виде столько времени мне, честно говоря, малоприятно. Впрочем, заливать стоит там, где горит. Сейчас у меня "горит" горло. Кажется, моя простуда постепенно опускается в бронхи. Жалко я выгляжу, глотая леденцы от боли в горле. Они вроде не помогают, но с другой стороны — это единственная "пища", которая мне сейчас доступна.

Ещё "горят трубы". С первого дня работы я хотел носить с собой в магазин что-нибудь спиртное в термосе под видом чая. Но какое уж теперь спиртное? Самая дешёвая бутылка вина в магазине около моего дома стоит сто восемьдесят рублей. Водку или даже пиво пить, наверное, дешевле, но я себе это запретил. От этих напитков мне становилось так погано на душе, а сейчас и без того проблем хватает. Впрочем, мне бы сейчас и на самое дешёвое пиво не хватило денег. Вспомнилось сразу: "А кто-то сегодня за рубль продавал лягушку. Ну такую зелёную! Жаль, что у меня и рубля не было".

Можно было бы попробовать занять у сестры, но не хотелось снова унижаться. Я старшее её на два года, а клянчу денги на еду, не вернув ещё старые долги. До пятницы я как-нибудь доживу. А в пятницу обещали выдать зарплату в музыкальной школе. Я до сих пор раз в неделю учитель музыки, а не продавец гитар. С каким бы удовольствием я занимался из двух этих профессий только преподаванием! Но в музыкальной школе платили очень мало, даже меньше, чем в магазине, хотя и там мой оклад составлял всего двадцать тысяч рублей. В эту пятницу я должен получить тысяч шесть. Две из них мне надо бы тут же потратить на новые колки для гитары, полторы я бы отложил на запись новой песни, а остальные две с половиной обеспечили бы меня едой недели на две. Мне бы хватило. Я аскетично питаюсь. А там сходил бы ещё в переход пару раз, может и на вино бы хватило. До пятницы доживу как-нибудь. Два дня осталось.

А сегодня утром я видел, как какой-то мужик дрочит в туалете. Не то чтобы я искал встречи с онанистом, мне вовсе не обязательно было становится свидетелем его самоудовлетворения. Но мужик дрочил прямо в писуар, не заходил в кабинку даже. Припёрло, наверное, не смог донести свою похоть до кабинки. Метр буквально не дошёл. Не был просто мужик похож на любителя публичных семяизвержений. На нём жёлтая жилетка была. Рабочий человек, наверное.

Я зашёл в свободную кабинку, а мой слух продолжал улавливать звуки не разделённого ни с кем удовольствия. Мужчина дрочил тяжёло, натужно и со вкусом, вкладывая всю свою утреннюю силу в это действие. Вскоре "рабочий человек" кончил. Тихо так. Его оргазм по интенсивности не был сопоставим с усилиями, которые для него прикладывались. Я бы на месте мужика расстоился. А мужик просто помыл руки и вышел из уборной. Вскоре вышел и я.

Спокойной ночи, малыши.

У меня есть два часа на то, чтобы заставить себя спать. Подъeм, через восемь часов, если посплю меньше шести, буду вялый весь день. А завтра день долгий. Утром мне предстоит поработать грузчиком, потом курьером, потом походы к врачам, потом работа учителем у музыкальной школе.

Так пройдёт мой выходной — день, когда мне не нужно идти в магазин и продавать музыкальные инструменты. Не нужно будет проходить через четыре входных дери. Их ровно четыре. Я запомнил, что две из них открываются от себя, а две на себя. Очень удобно. Приходя в магазин и возвращаясь из него, я совершал одну и ту же последовательность действий. Два толчка ногой, два незамысловатых движения рукой.

А за первой же дверью начинается запах. Я бы сказал, что это запах шаурмы, но нет. Это немного хуже. Так пахнет во всех торговых центрах, где есть шаурмечные, но не в самом тц, а в подсобных его помещениях. Так пахло в подвале, который я когда-то думал арендовать для репетиций своей группы. Тот подвал — памятное для меня место. Мы с друзьями уже купили новый замок, притащили туда комбоусилители, пепельницу с логотипом нашей группы, которую слепила для нас фанатка и подарила на концерте. Мы уже символически выкурили в том подвале по нескольку сигарет, и свыклись с мыслью, что теперь у нас на три квадратных метра больше пространства для жизни и на шестнадцать тысяч рублей в месяц меньше.

Но в тот же день сосед по подвалу уведомил нас о том, что дом будут сносить в течение ближайших трёх месяцев. А договор об аренде был составлен на год вперёд.

Столько раз с тех пор я благодарил судьбу, что договор не был подписан! И всё же, я скучаю по тому подвалу, замок от него до сих пор хранится у меня, а ключ от замка бесцельно висит на моей связке, напоминая мне о тех глупых и беспримерно счастливых днях.

Тогда нас в группе было шесть человек. В два раза больше, чем сейчас. Было ещё два гитариста и клавишница. Она сейчас учится на лингвиста. Стала моим "религиозным" врагом. Я в детстве ходил на курсы юного филолога в МГУ, там нам объяснили, что заниматься лингвистикой нехорошо. С тех пор лингвисты — идеологические враги для меня. Бессознательно я впитал этот тезис, держусь за него, так мне проще.