– Здорово, алкаш, - улыбнулась она.
– Работу так и не ищешь?

И сияет вся, как алая роза, а я гляжу на Антукаса - не узнает меня мальчик, а может, и не хочет узнавать? Если всю дорогу пичкать ребенка конфетами, даже из самого распрекраснейшего получится раб.

– Твоих сраных денег, - отчеканивает мне ясновельможная пани, - мне не надо, и своих вполне хватает. За твои копейки купила ребенку пару килограмм апельсин, и все! Я тебе докажу, пропойца, не родился еще на свете тот, кто меня может унизить, понял? Тюрю пойдешь хлебать, все про тебя знаю!

И пошла своей дорогой, вихляя задом, поблескивая смоляным черным волосом, уже не такая стройная, куда там.

Тьфу! Едва успокоился, едва унял злость, что не ответил ей, как умею, пошарил по карманам в поисках сигареты и - какая везуха!
– еще трешка, свернутая в трубочку, вывалилась из кармана! А пиво было еще дешевым, на улицах его всюду продавали - теплое, мутноватое, водянистое, противное, но все-таки пиво! Я тут же и направился к "Отцовской могиле", было такое занюханное местечко, кое-кто из ныне здравствующих, одержавших неравную победу над зеленым змием, думаю, помнит! Народу там, как назло, я застал немало, на улице мерзкая весенняя слякоть с дождем, пропади она пропадом. И ветерок промозглый. Вот я и хлебал эту желтоватую муть.Вместе с таким, вроде бы знакомым, вроде писателем.Совсем не старым, но седым, как лунь, кряхтящим, нудящим про страшные трудности с изданием книг и вообще невыносимые условия жизни и работы. Хоть про меня и не скажешь - но я все еще кое-что почитывал - критики обрушились на этого бедолагу за... лакировку действительности! Этот обнищавший писатель не расставался с серым портфелем, носил югославскую шляпу с блестящей шелковой перевязочкой. Еще он служил экспертом или кем-то там еще в "департаменте" охраны природы. Так он прозвал место своей работы за сто семь рублей в месяц. А посему имел право утверждать, что работа скоро угробит его талант и здоровье. Платили бы сто двадцать, тогда другой разговор! Выпили мы в этой "Отцовской могиле" бокала по четыре, он и говорит мне, как бы невзначай:

– У тебя еще есть деньги? Ну, не важно, пошли. Здесь недалеко.

Я сразу сообразил, о чем речь. Приковыляли мы к такой известной старушонке, и писатель купил у нее две бутыли вина.Всего пятьдесят копеек сверху, вот были времена! Ну, ясное дело, не "Токай". Ага, мыслю, плохи твои дела, коли ты с таким, как я, идешь в подворотню пить "чернила"! Таким я тогда выглядел забулдыгой. А эта старушонка даже позволила притулиться на ее подгнившей, продуваемой сквозняками мансарде и одолжила засиженный мухами стакан. Расплатились мы с ней двумя порожними бутылками.А чтоб легче было вычислить, когда все это происходило, скажу, что обычная бутылка тогда стоила двенадцать копеек, а большая - семнадцать.

Так вот, распили мы винишко, занюхали рукавом, закурили, тут я ненароком встрял со своей бедой: знаешь, Болеслав, я не пишу, но жизнь тоже заела, моя благоверная хочет меня упрятать! Работы нет, угла своего тоже... Коротко все изложил ему, не помышляя ни о помощи, ни о сочувствии, просто был случай поговорить по душам. А вдруг, услышав, что кому-то тоже хреново, писателя прорвет и он сочинит шедевр! Его действительно прорвало, он насупился, забормотал что-то себе под нос: погоди, погоди, тут кто-то говорил... Опрокинул еще стаканчик вина, а после совсем неожиданно посмотрел мне прямо в глаза.

– Так ты же, черт, учился на зоолога? Есть у меня для тебя работа.

Святая правда, мы ведь когда-то с ним вместе посещали злополучную военную кафедру, чтоб ей провалиться со всеми ее "бронетранспортерами"! Только Болеслав тогда был литуанистом и уже пописывал в студенческую многотиражку.Как сейчас помню - о ветеране войны, подстреленном зайце и какой-то девочке с улицы Ландышей.Он всегда был весельчаком и приколистым парнем, не то что сейчас! Я напрягся после таких его слов, но ненадолго уже смирился с мыслью о работе на "конвейере".И потом, что это он несет спьяну? А нес он следущее:

– Из города тебе, точно, надо исчезнуть. Работа далеко отсюда, зато будешь свободен, как степной орел.

Эх, не будь он писателем, я бы... Меня даже перекосило от злости.

– Короче!
– сказал я ему.
– Не распинайся, Болюс, не надо!

Он хотел было рассердиться за Болюса, ему, понимаешь, очень нравилось, когда его называли полным именем - Болеслав!

– Это не чушь! Поверь! Но раз не хочешь - не надо!

– Ша, ша! Успокойся. Что за работа? Болеслав, я весь внимание!

Он еще поворчал, позудел про людскую неблагодарность, но тут же отошел:

– Есть в Дзукии такая деревня Базары, когда-то там проживали татары смелый, воинственный, работящий народ...

Опять начал издалека! Я многозначительно покряхтел - пойми, татары меня не интересуют!

– Погоди! Через эту деревню пролегает Via Baltika, вот что важно! Ты еще помнишь, что значит Via Baltika?

К своему стыду, я забыл. Может, раньше иначе называлось? Я, конечно, догадывался, но точно не знал.Только когда Болеслав стал мне терпеливо объяснять, что это международная миграционная трасса перелетных птиц, я кое-что стал припоминать. Болеслав выпил еще вина и совсем размяк:

– Вот и получается: ни грачам, ни синицам, ни аистам, ни другим пернатым не нужны визы и характеристики. А тебя такого, кто, скажи, выпустит, пусть даже в Египет? Никто! А братец грач или чибис - фьюить - и летит! Не нужно ни Хельсинкского соглашения, ни номера бабушкиных калош...

Вот так подробно и занудно он говорил и говорил, ни на йоту не приближаясь к конкретному разговору о моей работе, которая могла бы меня избавить от конвейера или штамповочного аппарата...

– Слушай сюда, божий ты человек! Там есть место, но нет работника, понял? Дадут и комнатенку, восемьдесят семь рубликов в месяц. И работы почти никакой, надо только в специальный журнал записывать, сколько каких пташек пролетело мимо твоей избы. Ты птиц еще помнишь?