Да, это он, старик, выстреливший из ружья. Еще теплый карабин стоит рядом, прислоненный к стене. Через несколько минут мужчина встанет и повесит оружие на место, но не сейчас, иначе потеряет мысль.

Старик чуть не прервался сегодня утром: чертов соловей, за чью тушку теперь дерутся домашние кошки, умолк от одного-единственного точного выстрела.

Писать

Антельм пишет.

Он пишет на языке, который называется французским, но принадлежит одному ему. Там есть немного греческого, иногда — древнегреческого, который он мельком изучал в средней школе и оттачивал уже в одиночку. У греческого Антельм перенял скупое использование неопределенных артиклей. В большинстве случаев этот язык прекрасно без них обходится: там, где мы переводим, добавляя «некий», «некая» или «некие», перед греческим существительным будет зиять пустота. Конечно, иногда в греческом используется неопределенное местоимение tis, которое мы бы передали тяжеловесным словом «некоторый» — намеренная неопределенность, этакий способ избежать конкретики там, где она могла бы прозвучать. Антельм пишет: «как насекомому удается открыть себе дверь достойного размера»; «червяку сложно проделать дыру средних габаритов». Конечно, он использует слова «некий» и «некоторый» там, где грек прибегнул бы к tis, и мог бы написать: «некая труба закупорена прекрасной пробкой», — но вы пролистнете множество страниц, прежде чем снова наткнетесь на эти увесистые слова, что так не нравятся Антельму. Ведь он ведет рьяную борьбу против неопределенности: его научный стиль выбрал себе в главные враги неуверенность и неточность — их нужно уничтожить без колебаний. Появление неопределенного артикля — первый сигнал, сообщающий наблюдателю, будто можно расслабиться. Это момент сомнений: вслед за ним могут потянуться цепочки догадок и ошибок, поскольку незначительное отклонение от курса всего на несколько миллиметров в начале может увести вас далеко от желаемой цели в конце.

Еще больше Антельм пишет на латыни. Если греческий ему подарил непревзойденные тонкости грамматики, то латынь предоставила весь свой словарный запас с широким выбором приставок и суффиксов. Например, насекомое еще не выросло во взрослую особь: то есть мы любуемся преднимфой. Но если оно вдруг достигло своего полного развития, то перед нами уже полноценная нимфа, без всяких префиксов. Допустим, речь заходит о судьбе кокона, когда осадки угрожают хрупкому укрытию и просачиваются сквозь тонкую обертку, отчего намокает содержимое: происходит транссудация, в то время как для обратного феномена, когда жидкость, словно пот, испаряется изнутри, достаточно одного лишь термина — экссудация.

Если коротко, Антельм пишет на своем собственном языке, при этом понятном всем остальным. Здесь можно лишь позаимствовать его же фразу, которая точно описывает «эту прованскую землю, где грек посадил оливковое дерево, а римлянин — закон»[1]. Точно так же Антельм изобрел идиолект, где латынь укоренила слова, а греческий язык — искусство их сочетать.

Писатель

Антельм пишет детективы, правда, сам об этом не подозревает. Когда он был маленьким, в родительском доме книга казалась непозволительной роскошью, исключение составляла лишь пара голубых брошюр, которую разносчик сумел продать молодой мечтательнице — будущей бабушке Антельма. Однако подобное чтиво не имело ничего общего с «Убийством на улице Морг» Эдгара По и еще меньше — с «Тайной желтой комнаты» Гастона Леру. Едва появившись, детективный жанр превратился для амбициозного молодого человека, трудоголика, в недостойное и фривольное развлечение — западню на пути в университет, к наукам и почестям.

Тем не менее чаще всего Антельм пишет именно детективы, слава о которых давно разошлась за пределы энтомологических кругов. Все персонажи его романов — насекомые, однако их тайны не менее загадочны, чем человеческие. Там ровно такие же жертвы и убийцы, некоторые совершенно ужасны: наемники, серийники, каннибалы. В герметичных комнатах происходят таинственные вещи: например, как в абсолютно непроницаемом пространстве может быть отложено яйцо? Однако недели, месяцы спустя казалось бы мертвое насекомое умудряется выбраться, прогрызть, пробуравить стенку или пробку, наглухо закупорившую существо внутри. Где оно нашло пропитание, чтобы вырасти? Там нет и малейшего намека на еду. Что ж, разве эта тайна не стоит загадки с трупом в желтой комнате? Великие умы предпочли наблюдать за расчлененными, посаженными на булавку насекомыми, однако никогда не задавались подобными вопросами. Одни даже и не подозревают, какие тайны могут там скрываться. Другие сделали вид, что ответ найдется в гипотезе о спонтанном зарождении: не свидетельствует ли это об их собственной лени и недальновидности?

И вот Антельм надевает шляпу с двойным козырьком, достает лупу, наблюдает, делает выводы, применяет научные методы, находит ответ и рассказывает миру о своих расследованиях — гарантированный успех.

От крохотных деревень до далекой Америки все в восторге от мастерски написанных рассказов, которые поначалу кажутся научными трактатами, но довольно быстро выводят на сцену озадаченного детектива: он стоит перед комнатой без окон и дверей, чешет подбородок, а после напрягается изо всех сил и разгадывает тайну. Часто он следует чистой логике, но каждый раз предположение должно подтвердиться опытным путем. Антельм знает методику как свои пять пальцев, однако скрывает догадки, бросает читателю вызов: как же так? Вы еще не додумались? Затем он приступает к совершенно неожиданным действиям и сопровождает их жестокими шуточками: перемещает яйца с места на место, производит противоречащие природе подмены одного вида на другой. Иногда он вынимает пробку оттуда, куда насекомое ее только что вставило, или наоборот — помещает там, где ее быть не должно, перегораживает один коридор и строит другой, расставляет многочисленные ловушки, предлагает объекту исследований разные то восхитительные, то отвратительные блюда. Время от времени для научных целей Антельм разрежет то кокон, то личинку, то лапку. Кроме того, энтомолог готов к любым трудностям на пути к истине, способной подтвердить или опровергнуть догадки: частенько его поджидают солнечные ожоги, а кожный покров уже не раз становился жертвой острого жала. Антельм — необыкновенный детектив. Шерлок Антельм. Антельм Пуаро.

У него не всегда получается. Узколобая человеческая логика указывает ему путь, но иногда ошибается и разбивается о другую, которая превосходит нашу вглубь и вширь, — это логика Разума, творящего Вселенную. Можно подумать, будто Антельм жаждет этих столкновений: очередному открытию, сделанному в одиночку, он предпочитает тайну восхитительной бережливости, которую только что застал в действии, или колесный механизм, который по необъяснимой причине завертелся прямо на глазах. Тогда Антельм приходит в восторг от своей ошибки, тем самым подтверждая лишний раз самое глубокое убеждение. Он бы запел «Аллилуйя» в такой момент, но не будем забывать: Антельм не в лучших отношениях с Богом.

Роза

Из добродушия Роза всеми силами стремилась убедить Антельма, будто разделяет его страсть к насекомым. Она точно не знала, как этого добиться. Днем, когда Антельм, прикрыв глаза и повернув лицо к небу, ложился рядом в сухой траве, Роза позволяла себе порассуждать вполголоса. Слушал ли ее Антельм? Может, он спал, утомившись от жары, несвежего вина, плещущегося во фляге, или же после часов терпеливого выслеживания. Мысль о том, что Антельм задремал, придавала Розе смелости.

— Пчелы без отдыха трудятся каждый день своей жизни, а человек приходит и ворует у них мед, — говорила Роза на выдохе, — человек, который только тем и занимается, что выкуривает бедняжек из дома, опасаясь, чтобы те его не ужалили. Я считаю, что пчелы справедливо мстят. Если бы у меня пытались украсть вот это колечко, которое так тебе нравится, досталось мне от матери и является моим единственным украшением, разве я бы не ужалила?

Антельм не спал. Солнечные лучи, чей возраст не исчисляется годами, скользили по его загорелому лицу, которое, казалось, принадлежало кому-то другому. В полуоцепенении Антельм пил нектар из тепла и голоса молоденькой Розы — семнадцать с половиной лет чистой свежести. Он лишь слегка вслушивался в ее слова, позволяя унести себя прочь ручью легких речей, положенных на монотонную гамму озвученных грез или разговоров с собой. Однако, услышав последнюю фразу, Антельм возмутился: