И к чему эта фраза про чувство юмора? Он ведь не шутил.

Мне повезло. Если, конечно, вообще уместно использовать это слово к ситуации, в которой я оказался. Казалось бы, что может быть хуже, чем оказаться в чужом теле и чужом мире? Пфф! Подержите моё пиво. Всегда можно сделать хуже. Например, в добавок к чужой жизни заполучить и чужих врагов. Потерять единственного человека, на помощь которого можно было рассчитывать. И оказаться буквально вышвырнутым на улицу, без гроша в кармане, лишь с портфелем, забитым какими-то старыми бумагами.

Впрочем, унывать я не собирался. Не то, чтобы я совсем бессердечный ублюдок, и смерть князя меня нисколько не тронула. Но сейчас предаваться стенаниям и сожалениям было попросту некогда. Мысли крутились вокруг куда более насущных вещей.

Перемахнув забор княжеского особняка, я бросился бежать. Бежал долго, петляя узкими переулками и задними дворами, избегая редких прохожих и шарахаясь от цепных псов, неожиданно выныривающих из темноты с заливистым лаем.

С направлением движения я определился быстро. Сначала расслышал характерный стук колёс проходящего вдалеке поезда, а потом и увидел за домами, на гребне холма, длиннющую цепочку огней железной дороги. В идеале, конечно, отыскать бы вокзал. Но сейчас, ночью, в незнакомом городе это было маловероятно. На указатели надежды мало – по пути мне попалось только несколько табличек с названием улицы и номерами домов.

Жил князь на окраине, в старом районе, который, похоже, раньше был пригородом. Дома здесь были старые, большинство – вообще одноэтажные избы за глухими высокими заборами. Среди них выделялись особняки людей побогаче, но и те невысокие, в два этажа. И тоже по большей части деревянные – этакие терема, сложенные из толстенных брёвен, украшенные резными наличниками. Здания, в которых располагались всяческие заведения, не сильно от них отличались – тоже бревенчатые, в два-три этажа. Разве что без огороженной территории.

Централизованного уличного освещения почти не было, но на воротах почти каждого дома горели свои фонари – масляные или эмберитовые. Света было достаточно, чтобы ориентироваться, но в то же время можно было большую часть времени прятаться в тени.

Ночка, как назло, выдалась холодная, грянули настоящие заморозки. Я очень пожалел, что не успел захватить какую-нибудь верхнюю одежду. Температура была точно минусовая – лужицы на мостовой покрылись тонким и хрустким, как стекло, льдом, да и сами камни были скользкими от наледи. Я то и дело поскальзывался в своих домашних туфлях на тонкой подошве. Мёрзнуть-то не мёрз, но это только потому, что бежал, почти не останавливаясь.

Пожар в доме князя было видно издалека – здание полыхало, как огромный костёр. С того конца улицы доносился шум – тревожный звон колокола, крики, что-то вроде сирены. Мне этот переполох, пожалуй, был только на руку – пока всё внимание соседей было обращено на пожар, я незамеченным преодолевал квартал за кварталом.

До железной дороги добрался где-то через полчаса, но сразу соваться к ней не стал. Пошёл вдоль путей, отыскивая удобное место.

Железка шла прямо по городским кварталам, разветвляясь, словно кровеносная система. Демидов – город промышленный, и к тому же важный транспортный узел на пути между европейской частью России и Сибирью. Так что товарняки и пассажирские поезда сновали здесь круглосуточно, и с такой частотой, что меня это даже удивляло. Впрочем, железка здесь, похоже, главный транспорт для перевозки грузов. Автомобили я на улицах видел, но довольно примитивные, так что вряд ли прогресс здесь дошёл до использования фур-большегрузов. Авиация, судя по всему, тоже в зачаточном состоянии. Зато паровозы – на пике своего развития.

Одноколейка, до которой я добрался, через пару километров вливалась в широкую «вену», состоящую из полудюжины путей, переплетающихся между собой стрелками. Обнаружилась, наконец, и маленькая железнодорожная станция. Или даже скорее остановочная платформа – пустой перрон, выходящий одной стороной на пути, а другой – прямо на обочину улицы, и крохотная будка смотрителя, подсвеченная одиноким фонарём. Окошко будки не светилось – смотритель или спал, или вообще не дежурил по ночам.

Очередной поезд, пыхтя и утопая в клубах пара, проехал мимо платформы, не останавливаясь, но изрядно сбросив скорость. Вообще, в черте города паровозы ездили не быстро. При должной сноровке вполне можно догнать и запрыгнуть на подножку.

Но конкретно этот состав был грузовой, с открытыми вагонами. Спрятавшись за будкой, я решил немного переждать. Может, попадётся что-нибудь более комфортабельное. Погода на улице – не май месяц. Хотя, кажется, в этих краях даже в мае не очень-то тепло.

На стене будки обнаружилась табличка с надписью «Шарташ» – видно, название самой станции. А также схема железнодорожных путей и расписание поездов, следующих мимо этой платформы. Сориентировавшись по ним, я понял, что нахожусь в восточной части города, ближе к окраине. И поезда, идущие от центра дальше на восток, проходят как раз по этому пути. Так что можно смело ловить любой. Даже если он следует не до самого Томска, то всё равно по пути. Как минимум, до Тюмени доберусь – пишут, что до неё всего триста с небольшим вёрст.

Заодно провел беглую инвентаризацию своих запасов. Убедился, что денег в портфеле из тайника князя не припрятано – ни ассигнаций, ни монет. Только старые документы и книги. Пожалуй, даже старинные – на пожелтевшей, растрескавшейся от времени бумаге. Наверняка представляют какую-то историческую ценность, да и сам Аскольд над ними трясся, как Кощей над златом. Значит, стоит их приберечь.

Помимо совсем уж старых бумаг, обнаружились и несколько свежих писем в конвертах. Читать их я пока не стал – освещение было неподходящим, к тому же к рукописному тексту нужно было ещё приноровиться. Лишь бегло просмотрел парочку и понял, что написаны они, похоже, самим Аскольдом. Одно адресовалось некоему Демьяну Велесову. Второе – ректору Томского горного института. Кроме того, обнаружился большой конверт с какими-то важными официальными документами – на гербовых бланках, с печатями и витиеватыми подписями.