— А-А-А-АЙ! ПОМОГИТЕ! СКОРЕЕ! У МЕНЯ СЕЙЧАС СЕЛЕЗЁНКА ЛОПНЕТ!

Продолжая хохотать, мама отпихнула Изидора и взяла меня за руку, чтобы вытащить из этой ловушки.

Ну и вонь из пасти! Какой ужас! Лежать, Изидор! Лежать!

Каждое произнесённое слово провоцировало новые раскаты хохота, к которому я в итоге присоединилась, пока мама с Джамалем тянули меня, словно тряпичную куклу, приговаривая: «Раз, два, взяли! Раз, два, взяли! Ну блин, ну вылезай!»

Хлоп — я наконец-то выскользнула из матраса-людоеда.

Едва оказавшись на ногах, я бросилась в ванную смыть тонну слюней, скопившихся на лице.

Смывая всю эту вонь под душем, я смеялась уже в одиночестве.

И почти забыла о Викторе — надо же.

Однако вечером так просто выкрутиться не удалось.

Я позвонила Элоизе и обо всём рассказала.

Её воодушевление быстро сдулось.

— С каких пор у парней всё так сложно?

— Ну знаешь, не всем так повезло встречаться с одноклеточным, — ответила я.

— Ты права, — сдалась она. — Но Виктору точно можно присудить Филдсовскую премию по геморрою.

— Вау, Элоиза, с каких пор ты знаешь о существовании Филдсовской премии?

— С тех пор, как начала читать «Ле Монд», ха-ха.

— Да ладно?!

— Преклонись передо мной.

— Конечно, госпожа.

Мы обе просто дышали в трубку: между мной и Элоизой наладилась волшебная связь, волна, которую тишине не разрушить. От молчания она была только прекраснее: я не думала, что обязательно должна что-то сказать, а просто чувствовала присутствие Элоизы тут, рядом со мной.

— По шкале от одного до десяти, где десять — это максимальный уровень боли, ты бы сколько дала? — спросила она некоторое время спустя.

— В плане задетого самолюбия — пять из десяти. А вот тоска тянет на шестнадцать.

— Чёрт, Дебо.

— Не надо, а то я снова разрыдаюсь.

— Чёрт…

— Прекрати-и-и.

— Блин, какашечка.

— Ага-а-а-а-а.

Джамаль помог нам вынести разломанное реечное дно, так что я лежала на матрасе, брошенном прямо на паркет.

— Я боюсь возвращаться в Питомник, — произнесла я на одном дыхании.

— Осталось месяц продержаться.

— Да, но каждая проведённая с ним минута похожа на очередной оборот дрели прямо в сердце. Оно вообще скоро сморщится, как печёное яблоко.

— Ох, моя Дебо… Ты ответила на его сообщение?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю, что ответить. «Ты и вправду козёл, но я всё равно тебя люблю»?

— Как вариант.

— Но он и так это знает!

— Возможно… Я буду ждать тебя завтра утром у твоего дома, хорошо?

— Окей.

— Можем пойти днём в библиотеку. Финишная прямая. Купим что-нибудь пожевать и будем готовиться к экзаменам.

Элоиза только что предложила заниматься вместе.

Повторяю: Элоиза только что предложила мне заниматься вместе.

— А Эрванн?

— Он считает, что я такая секси, когда учусь. Скорее всего, пойдёт вместе с нами.

— Думаешь?

— Ага, будет на меня смотреть.

— Ох.

— Кто знает, может, и он когда-нибудь откроет книгу.

— Ты права.

— До завтра, Дебо; постарайся немного поспать, хорошо?

— Ага. Ты тоже.

— Спокойной ночи, моя какашечка.

— Спокойной ночи, моя козочка.

В понедельник я проснулась гораздо раньше положенного с кучей губок для мытья в животе. Мама тоже уже поднялась, приготовила для меня кофе и ждала на кухне.

— Я не очень голодна, — отказалась я от истекающих мёдом тостов, хотя обожаю их.

— Ты всё ещё не хочешь рассказать мне, что происходит?

— У меня разбито сердце.

Мама отдала мой тост выжидающему под столом Изидору.

— Виктор?

— Угу.

— А Джамаль?

— А что Джамаль?

— Такой милый парень.

— Я согласна, но он мне не нравится. И, если уж ты хочешь всё знать, он больше по мальчикам.

— По Виктору?

— Поначалу да, но теперь нет.

Вдруг я осознала, что верчу в руках тост с черничным вареньем. И рассказываю маме интимные подробности из жизни. Мы разговариваем, лицом к лицу. И мне не неловко. Я говорю ей правду без всяких стеснений. Больше не нужны безопасные посредники в форме писем, больше не надо держаться на вежливом расстоянии. Мы общаемся. Конечно, немного взвинченно, на грани эпилепсии, но главное — говорим.