– То эта пятница, то не эта. – Хозяйка отхаркивается и сплевывает на землю. Встрепенувшись, Капитан слизывает мокроту с земли. – А почему бы вам не переехать к тетушке? Ведь она родня тебе. Поезжайте к ней, я сдам комнату другим и не стану тратить на вас свое время без толку. Ты девочка крепкая, устроишься где-нибудь прислугой.

Я стою, уставившись в землю, и наблюдаю, как стайка муравьев заползает в трещину асфальта.

Я знаю, что хозяйка ни за что не выгонит нас. Она получит свои деньги, и кроме этого, ей интересна молва, что ходит о нашей семье. Ведь мы с мамой – родственники «того самого человека». По вечерам народ заходит в хозяйкину пивнушку, и она рассказывает им всякие небылицы. Все пьют пиво, едят и сплетничают о нас. Поэтому вечерами я предпочитаю сидеть дома. Однажды я вышла во двор, чтобы выбросить мусор, а когда шла обратно, все мужчины из пивнушки глазели на меня и переговаривались. А один спросил хозяйку, мол, почему она не торгует таким хорошим товаром? И указал на мою грудь. С тех пор я ложусь спать, оставив мусор внутри дома, и до самого утра возле наших дверей шуршат крысы.

Ифеаний жрет мое манго, он даже умудрился разгрызть косточку. В уголках его рта собрались сок и слюна.

А я возьми и скажи, что у него зубы как мотыга.

Хозяйка разглядывает содержимое коробки.

– Надо же, денег нет, говоришь, а ухажеры твоей мамочки такое ей приносят. Или это твои ухажеры? – Она окидывает меня взглядом, словно прицениваясь. – Ладно, иди. Считай, что коробка с едой теперь моя, как компенсация за долги. Времени тебе даю до понедельника, поняла? Иначе придется вам спать на автобусной остановке. И даже не спорь.

Когда хозяйка злится и хочет показать серьезность своих намерений, то переходит на игбо.

Ифеаний уже добела обсосал косточку манго. Облизав пальцы, он берет следующий плод и прокусывает оранжевую корочку до самой красновато-зеленой мякоти. Такой хруст стоит, словно он жрет грудинку. Сок стекает до самых его локтей. Хозяйка вытирает ему лицо и снова заправляет тряпку за пояс халата. Ифеаний мой ровесник, его мама, хозяйкина дочь, умерла, и старуха носится с ним как курица с яйцом.

Зной обостряет чувство голода. Наша речушка здорово обмелела, да у меня и сил нет идти до нее. Богачи, что живут вдоль больших трасс, бурят для себя скважины, и некоторые устанавливают за заборами колонки, чтобы люди победнее не мотались на реку. Но я боюсь туда идти. Уж лучше б дождь пошел – тогда я бы поставила ведро под крышей.

У меня не хватает смелости, чтобы отправиться на Эке Ока и купить что-то из еды. А вдруг я снова натолкнусь там на духа? Мне страшно увидеть его тонкое лицо – тонкое и плоское, как на детском рисунке. Как я вообще могла принять его за человека? Ведь каждый знает, что на рынке кроме людей полно всяких духов, ангелов и других существ. Определить духа не трудно. Они не любят, если ты смотришь на их ноги. Столько таких случаев было, когда взрослый или ребенок посмотрел на ноги духа и получал по голове, после чего умирал. Может, потому он и нашел мой дом, что я посмотрела на его ноги? Что ж, мне здорово повезло, что осталась живой, но лучше не рисковать и не ходить на рынок.

Я ложусь, чтобы немного поспать. Днем я замачиваю муку из гарри и бужу маму, ну сколько можно спать. Она съедает всего три ложки каши и снова засыпает, а я доедаю остатки. Муки осталось на дне мешка вперемешку с песком, и когда я жую, он хрустит у меня на зубах. Я так вспотела от жары, что все платье мокрое. Каменный пол дарит прохладу, но занавески плотно не закрываются: я отодвигаюсь в сторону, чтобы солнце не попадало на меня, и снова засыпаю.

Сны мне снятся такие яркие, хотя я понимаю, что сплю. Мне снится отец, будто он ждет меня возле ворот нашего старого дома. На нем рубашка с короткими рукавами и черные брюки со стрелочками, которые хрустят, если провести по ним пальцем. У меня красивый папа, на шее у него золотая цепь, что сверкает как киликили [40] . Я бегу к нему, и он подхватывает меня на руки и крутит, как маленькую. Когда папа опускает меня на землю, у меня аж щеки болят, так сильно я улыбаюсь. В глазах моих пляшет солнце, а от кружения кожа еще ощущает дуновение ветерка. Я крепко беру папу за левую руку, чувствуя прохладу его обручального кольца. Я даже помню его на вкус, потому что маленькой его всегда облизывала. Вкус обручального кольца – он соленый, металлический.

– Что-то ты припозднилась, – говорит папа, но вовсе не сердито. – Пойдем скорей, а то еда остынет.

Еда? Странно. В предыдущих снах мы просто сидели и разговаривали, никакой еды не было. При упоминании еды у меня аж слюнки текут. Папа смеется и поторапливает меня, чтобы мы поскорей зашли в дом.

Стол накрыт как положено по воскресеньям. Мама вытащила вазу фирмы Pyrex и уложила в нее фрукты и овощи. Я вижу распаренный белый рис в плошках, кроваво-красную кашу и куриные ножки. Все так заставлено едой, что не особо помахаешь ложкой.

– Это индейка, – говорит отец. – На Рождество мы всегда едим индейку, не забыла?

Я вроде молчу, но понимаю: точно, это не куриные ножки, а индейка. Горловина платья жесткая и натирает шею. Это такое розовое платье из шифона с серебристыми штучками, которые называются пайетками. Нижняя юбка из плотной сетчатой ткани, чтобы фалды платья красиво ниспадали от линии пояса, прямо как у королевы. И еще на мне белые гольфы с бантиками на боках, а в серединки бантиков вшиты перламутровые пуговички. Я начинаю кружиться, и мои белые туфли с пряжками весело скрипят, и папа хлопает в ладоши.

– Ах ты, моя маленькая Сакхара, – говорит он. – Моя прекрасная девочка.

Я сейчас похожа на Анну из фильма «Принц и я». Мы с папой вместе смотрели его, когда я была маленькая. Это мое любимое кино. Там у всех такие красивые платья, и они в них кружатся, кружатся…

– Нгва, садись уже, – говорит папа. Он начинает раскладывает еду по тарелкам. – Кушай, пока все горячее. – Он кладет мне на белую тарелку рис, два больших куска индейки, кашу, а потом тянется к огромному салатнику. Определенно, это рождественский салат. С зеленым и репчатым луком, помидорами, кукурузой, огурцами, с сардинами и печеными бобами. С сервировочной тарелки я беру пару ложек жареных бананов, а потом говорю: