Приезжаем в Москву, а это и не Москва вовсе, а непонятно что - кругом реклама всякая, иностранные автомобили. На одном большущем щите негр нарисован и чего-то написано не по-нашему. Спрашиваю у какой-то девицы - кто это, мол? А она говорит:

– Это Брежнев Леонид Ильич, кандидат в президенты от демократической партии. А вон там, - и показывает на другой щит, где Аркадий Райкин нарисован, - Брежнев Поль Маккартневич, кандидат от республиканской партии.

И тут вдруг девица начинает раздеваться и агитировать:

– Голосуйте за любого Брежнева, все равно дас ист фантастишё.

Я вспоминаю, что у меня жена Валя вообще-то есть. Сажусь на самодвижущийся тротуар и - домой. Приезжаю. А у Валентины в постели Фидель Кастро, очень на Иван Васильича Зотова похож. Я на него - ах ты, гад!

А он из постели выскакивает в одних звездно-полосатых подштанниках и к электронной машине такой. Как ты ее, Кать, называла, компьютер? Штука такая, как телевизор с клавиатурой, будто у пишущей машинки. Фидель печатает слово "пулемет", и из телевизора выскакивает пулемет. Печатает слово "строчит", и пулемет сам стреляет в меня. Только все мимо.

А потом из телевизора выскакивают какие-то нарисованные медведи, и я их должен убивать дубиной и обязательно косточки съедать, а то мне каюк. А потом вроде как я сам попадаю в этот компьютер и на боевом "МиГе" лечу вместе с Серегиным, еще живым, за Фиделем, который удирает на кукурузнике. А на связи по рации Сергей Палыч Королев говорит:

– Юрка, сукин сын, брось ты к черту этого Фиделя, набирай первую космическую и выходи на околоземную.

– Не могу, - говорю, - Сергей Палыч. Мне этот Фидель Кастрович Зотов всю жизнь загубил.

– В лейтенанты разжалую!
– кричит Палыч, и тут я просыпаюсь.

Рассказчик махнул рукой как-то так - эх!
– и лучисто улыбнулся в клочковатую бороду на обожженном лице, засмеялся вместе со всеми.

– Дядя Юра, - вдруг прижала кулачки к подбородку Катя, - а ваша фамилия не Гагарин?

– Гагарин.

– И вы первый на Земле космонавт? Юрий Алексеевич Гагарин чуть не прослезился и поцеловал Катю:

– Господи! Катюша, ты второй после Даши человек, который узнал меня. Даже эти гонцы, гады, которые чуть не каждую неделю на поверхности бывают, мою физиономию не знают, за психа тут меня держат.

– Но вы же погибли, дядя Юра. Везде написано, в энциклопедиях... Могила ваша в кремлевской стене, памятники. Город Гжатск в Гагарин переименовали. Но сейчас он, по-моему, опять Гжатском стал...

– Ну видишь - живой. Я тогда катапультироваться успел. Какой-то очень сильный ветер меня с парашютом черт-те куда уволок. А потом кто-то, наверное циничный Крот, сюда привел меня, контуженного, ничего не соображающего. Вот... Там был героем, тут - шутом. Нет, пусть я уж лучше считаюсь умершим. Хотя... ох как хочется небо повидать.

Подошла тетя Даша, прижала голову первого космонавта к своей доброй, всеисцеляющей груди. Гагарин отдался этому успокаивающему теплу, но его маленькая изящная рука самопроизвольно сжалась в отчаянный кулак с побелевшими суставами пальцев.

– Дядя Юра, ну давайте удерем отсюда все вместе. Все мы, сумасшедшие. Только Мишку моего еще найдем и...

– Как мы удерем, Катя?
– задал почти риторический тут вопрос Гагарин. Эти псы зотовские и дуд-ковские нас ни за что не выпустят. А сами мы не найдем дорогу.

– Найдем, - уверенно сказала Катя.

– Каким образом?

– Очень простым.

Но все получилось намного сложнее по очень простой причине. В психиатрическом подразделении госпиталя, как выяснилось, довольно далеко отстоящем от самого госпиталя, сумасшедших не лечили, а только содержали. Врачей тут не было. И когда Кате сделалось плоха, у нее начались боли в животе, то ее перестали прятать, и тетя Даша попыталась добиться через охранников у Зотова, чтобы прислали врача. Но поступили иначе. Два молчаливых санитара унесли Катерину на носилках. Она сама догадалась, что в быстрый грот, в хозяйство рулевой Здоровых. Где быстренько производят на свет впередсмотрящих пульников и прочих бульников.

Когда через несколько дней, если б время можно было измерить днями, Михаил Шмидт, грязный, пропахший порохом, лишь чудом не надышавшийся отравляющими газами, появился в психиатрическом подразделении, его женщины там уже не было.

Он недолго просидел взаперти после той вспышки самоубийственной ярости. Он слишком долго давал Системе Ада корежить себя, хотя и сопротивлялся. И теперь чисто инстинктивно пытался действовать по своему усмотрению. Но выбор у него был невелик -- или умереть в этом проклятом лабиринте, или тут же остаться в живых.