Стихи
вернуться

Набоков Владимир
Шрифт:

Глаза прикрою – и мгновенно…

Глаза прикрою – и мгновенно,весь легкий, звонкий весь, стоюопять в гостиной незабвенной,в усадьбе, у себя, в раю.И вот из зеркала косогопод лепетанье хрусталейглядят фарфоровые совы —пенаты юности моей.И вот, над полками, гортензийлегчайшая голубизна,и солнца луч, как Божий вензель,на венском стуле, у окна.По потолку гудит досададвух заплутавшихся шмелей,и веет свежестью из сада,из глубины густых аллей,неизъяснимой веет смесьюеловой, липовой, грибной:там, по сырому пестролесью, —свист, щебетанье, гам цветной!А дальше – сон речных извилини сенокоса тонкий мед.Стой, стой, виденье! Но бессиленмой детский возглас. Жизнь идет,с размаху небеса ломая,идет… ах, если бы навекостаться так, не разжимаяросистых и блаженных век!3 февраля 1923 г.

При луне, когда косую крышу…

При луне, когда косую крышулижет металлический пожар,из окна случайного я слышусладкий и пронзительный удармузыки; и чувствую, как холодсчастия мне душу обдает;кем-то ослепительно расколотлунный мрак; и медленно в полетсобираюсь, вынимая рукииз карманов, трепещу, лечу,но в окне мгновенно гаснут звуки,и меня спокойно по плечухлопает прохожий: «Вы забыли, —говорит, – летать запрещено».И застыв, в венце из лунной пыли,я гляжу на смолкшее окно.Берлин, 6 марта 1924 г.

Бережно нес я к тебе это сердце прозрачное. Кто-то…

Бережно нес я к тебе это сердце прозрачное. Кто-тов локоть толкнул, проходя. Сердце, на камни упав,скорбно разбилось на песни. Прими же осколки. Не знаю,кто проходил, подтолкнул: сердце я бережно нес.7 марта 1923 г.

Памяти Гумилева

Гордо и ясно ты умер, умер, как Муза учила.Ныне, в тиши Елисейской, с тобой говорит о летящеммедном Петре и о диких ветрах африканских – Пушкин.19 марта 1923 г.

Родине

Посвящается моей сестре Елене

Воркующею теплотой шестая —чужая – наливается весна.Все ждет тебя душа моя простая,гадая у восточного окна.Позволь мне помнить холодок щемящийзеленоватых ландышей, когдатвой светлый лес плывет, как сон шумящий,а воздух – как дрожащая вода.Позволь мне жить, искать Творца в творенье,звать изумленье рифмы и любви.Не укоряй в час трудного горенья,что вот я вспомнил ландыши твои.Как тень твоя, чужой апрель мне сладок.Взволнованно душа тебя зовет,текучий блеск твоих дождей и радуг,когда весь лес лепечет и плывет.Твой будет взлет неизъяснимо ярок,а наша встреча – творчески-тиха;склонюсь, шепну: вот мой простой подарок,вот капля солнца в венчике стиха.31 марта 1923 г.

Река

Каждый помнит какую-то русскую реку,но бессильно запнется, едваговорить о ней станет: даны человекулишь одни человечьи слова.А ведь реки, как души, все разные… нужно,чтоб соседу поведать о них,знать, пожалуй, русалочий лепет жемчужный,изумрудную речь водяных.Но у каждого в сердце, где клад заковалакочевая стальная тоска,отзывается внятно, что сердцу, бывало,напевала родная река.Для странников верныхкачнул я дыханьем душиэти качели слогов равномерныхв бессонной тиши.Повсюду —в мороз и на зное —встретишьстранников этих,несущих, как чудо,как бремя страстное,родину.Сам я, бездомный,как-то ночью стоял на мостув городе мглистом,огромноми глядел в маслянистуютемнотурядом с тенью случайно любимой,стройной, как черное пламя,да только с глазамибезнадежно чужими.Я молчал, и спросила она на своем языке:«Ты меня уж забыл?» —и не в силах я былобъяснить,что я там, далеко, на рекеилистой, тинистой, с именем милым,с именем, что камышовая тишь…Это словно из ямочки в глинечерно-синийвыстрелит стриж.И вдоль по сердцуноситсяс криком своим изумленным: вий-вий!Это было в России,это было в раю…Вотгладкая лодка плыветв тихоструйную юность мою,мимо леса,полного иволог, солнца, прохлады грибной,мимо леса,где березовый ствол чуть сквозит белизнойстройнойв буйном бархате хвойном,мимо красных крутых береговпарчовых островков,мимо плавных полянок сырых, в скабиозахи лютиках.Раз! – и тугие уключинызвякают, – раз! – и весло на весупроливает огнистые слезыв зеленую тень.Чу! – в прибрежном лесукто-то легко зааукал…Дремлет цветущая влага, подковылистьев ползучих, фарфоровый куполцветкаводяного.Как мне запомнилась эта река,узорная, узкая!Вечереет…(и как объяснить,что значило русское«вечереет»?)Стрекоза – бирюзовая нить,два крыла слюдяных – замерлана перилах купальни…Солнце в черемухах. Колокол дальний.Тучки румяные, русые.Червячка из чехлавыжмешь, за усикивытащишь, и – на крючок.Ждешь. Клюет.Сладко дрогнет леса, и блеснет,шлепнет о мокрые доскиголубая плотва, головастый бычокили хариус жесткий.А когда мне удить надоест,на деревянный навесвзберусь(…Русь!..)и оттуда беззвучно ныряюв отраженный закат…Ослепленный, плыву наугад,ширяю,навзничь ложусь – и не ведаю, где я —в небесах, на воде ли.Мошкара надо мною качаетсявверх и вниз, вверх и вниз – без конца…Вечер кончается.Осторожно сдираю с лицалипкую травку.В щиколку щиплет малявка:сладок мне рыбийслепой поцелуй.В лиловеющей зыбиузел огненных струй —и плыву я,горю,глотаю зарювечеровую…А теперь в бесприютном краю,уж давно не снимая котомки,качаю – ловлю я, качаю – ловлюстроки о русской речонке,строки, как отблески солнца, бессвязные…А ведь реки, как души, все разные,нужно,чтоб соседу поведать о них,знать, пожалуй, русалочий лепет жемчужный,изумрудную речь водяных.Но у каждого в сердце, где клад заковалакочевая стальная тоска,отзывается внятно, что сердцу, бывало,напевала родная река…Берлин, 8 апреля 1923 г.

Когда я по лестнице алмазной…

Когда я по лестнице алмазнойподнимусь из жизни на райский порог,за плечом, к дубинке легко привязан,будет заплатанный узелок.Узнaю: ключи, кожаный пояс,медную плешь Петра у ворот.Он заметит: я что-то принес с собою —и остановит, не отопрет.«Апостол, скажу я, пропусти мя!..»Перед ним развяжу я узел свой:два-три заката, женское имяи темная горсточка земли родной…Он поводит строго бровью седою,но на ладони каждый изгибпахнет еще гефсиманской росоюи чешуей иорданских рыб.И потому-то без трепета, без грустиприду я, зная, что, звякнув ключом,он улыбнется и меня пропустит,в рай пропустит с моим узелком.21 апреля 1923 г.

В часы трудов счастливых и угрюмых…

В часы трудов счастливых и угрюмыхмоя благая слушает тоска,как долгой ночью в исполинских думахворочаются в небе облака.Ударит и скользнет Господь по лире,здесь отзвук – свет еще одной зари…Здесь все творит в сладчайшем этом миреи от меня все требует: твори.Гул дантовский в тебе я слышу, тополь,когда ты серебришься пред грозой,и муравьиный вижу я Акрополь,когда гляжу на хвойный холм живой.Поет вода, молясь легко и звонко,и мотыльковых маленьких мадоннзакат в росинки вписывает тонкопод светлый рассыпающийся звон.Так как же мне, в часы нагие ночитомясь в себе, о, как же не творить,когда весь мир, весь мир упрямый хочетсо мной дышать, гореть и говорить?28 апреля 1923 г.

О, как ты рвешься в путь крылатый…

О, как ты рвешься в путь крылатый,безумная душа моя,из самой солнечной палатыв больнице светлой бытия!И, бредя о крутом полете,как топчешься, как бьешься тыв горячечной рубашке плоти,в тоске телесной тесноты!Иль, тихая, в безумье тонкомгудишь-звенишь сама с собой,вообразив себя ребенком,сосною, соловьем, совой.Поверь же соловьям и совам,терпи, самообман любя, —смерть громыхнет тугим засовоми в вечность выпустит тебя.2 мая 1923 г.