Пришел его черед…

Наутро он проснулся в дурном расположении духа и тела. Мало того, что просидел почти до четырех часов утра за объяснительной запиской, так еще происходило это под коньяк и боржоми, от чего сегодняшнее пробуждение было дежа вю вчерашнего. Давно он так не напивался, да еще два вечера подряд.

Холодный душ и крепкий чай привели его в более нормальное состояние. Хотелось верить, что на дворе не 1937 год и даже не 1975, а он не еврей, за что ж его расстреливать или изгонять из страны?

Нет, он не переполнял мочевой пузырь со страха. Романов мало боялся с тех пор, как ему исполнилось десять. А уж после тридцати боятся было совсем смешно. Как-то гадко все было. Словно ему предстояло окунуть руки в дерьмо перед «обчеством». И стыдно перед теми, кто за него пострадает.

День прошел как сон пустой…

Он то бесцельно смотрел в комп, пытаясь из себя что-то выжать, то шатался по однокомнатной квартире.

Настроение еще более ухудшилось, как только в очередной раз загудел фон. Надо было его вообще отключить. Зарефлексировал вчера, подумает народ, струсил. Прямо как любимая им Англия — заварит кашу, а потом прячется на своем острове. Плюнул бы на все и радовался жизни.

А теперь что делать? Пришлось изобразить приличествующее лицо — мужественное, стойкое борца за правду до последней капли крови. Желательно бы только чужой.

Номер фона оказался незнакомым. Можно бы было проследить по трансследу, но ему не захотелось ломать голову, да и не очень он в инфотехнологиях разбирался. Сейчас увидит, кто осмелился позвонить ослушнику.

Лицо оказалось тоже неизвестным. Поначалу он удивился. А потом Дмитрию Сергеевичу оно показалось по выражению и блеску глаз знакомым. И почему знакомым он понял с первых слов.

— Я не буду представляться, из какой организации, — приветливо сказал звонивший, — подполковник Селезнев, ваш куратор.

Дмитрий Сергеевич стиснул зубы. Он и не предполагал, что в их цивилизованное время, стоит ляпнуть слово, так сразу тебе звонят чекисты. Как стервятники, ей Богу, быстро запах падали почувствовали. Да еще слово-то какое придумали — куратор.

— Вы только не думайте ничего плохого, Дмитрий Сергеевич, — попросил человек из органов. — Ни арестовывать вас, ни устраивать за вами слежку никто не собирается. Мы ж цивилизованные люди. Даже дело на вас еще не открыли.

Вот как — даже дело…

— Когда и куда явиться? — деловито поинтересовался Дмитрий Сергеевич.

— Нервы на месте, — констатировал Селезнев, — как хотите. Хотя в нашу епархию вам еще не следует появляться. Зачем?

Знаете, за вами будет носиться хвост из журналистов. Он и сейчас уже болтается, нам пришлось отсечь несколько человек от вашей квартиры. А уж фон ваш осаждают, как только он не сгорел. Так что с вас даже причитается за спокойную жизнь. Иначе бы ни одной минутки без звонка не было.

Вот как! Дмитрий Сергеевич удивился его заботе, а потом снова удивился, но по другому поводу. Как он не понял — действительно запахло жареным, а его еще не один журналюга не поймал. Это тоже стервятники, хотя и другого рода. Что ж он раньше не понял, что уже под колпаком.

— Давайте так, — задумчиво сказал Селезнев, — если у меня к вам будут вопросы, или у вас ко мне, созвонимся и встретимся где-нибудь на улице. Не возражаете?

— А если я возражу? — решил поставить задачку органам Дмитрий Сергеевич.

— Да вы шутник, право слово, — обрадовался за него Селезнев. — Ладно, кланяюсь, но не прощаюсь, вы мне нужны будете, скорее всего, уже сегодня.

Не дурите только, — попросил напоследок подполковник, — смертной казни у нас нет, каторги тоже, так что беспокоиться не о чем. Максимум — комфортабельное жилье со всеми удобствами и несколькими коллегами для веселья на несколько лет за казенный счет.

Фон погас. Хороший психологический пассаж выдал Селезнев. Смертной казни у них действительно в стране нет. Как же ему повезло!

Романов усмехнулся. Не перекусить ли ему «на радостях»?

Едва он успел дойти до кухни, чтобы поставить чайник на плиту, как фон снова загудел. Прости Господи, иной раз единожды за месяц позвонят, да и то номером ошибаются. А тут колпак навесили, и то прорываются.

Звонил Щукин. Заведующий осунулся, скулы заострились. Дмитрий Сергеевич почувствовал себя виноватым. М-да, Романов, бесстыдная ты сволочь, как людей подставляешь.

— Я, как понимаешь, не с добрыми новостями, — грустно сказал Щукин.