Поместье Лидьятс расположено в нескольких милях от Пултни. В прежние времена — роскошное частное владение. Но несколько лет назад его последний хозяин, утомленный борьбой с растущими налогами и ценами на топливо, продал поместье, уехал в Шотландию и основал там агентство по международному туризму. Теперь Лидьятс населяют богатые дачники. Центральный дом усадьбы — большой, элегантный, выстроенный из крашеного кирпича — стоит в конце тихой густой аллеи. Рядом располагаются капитальные хозяйственные постройки, ныне превращенные в фешенебельные дачи.

Моя мать и ее муж живут в западном крыле центральной постройки, известной под названием "Лаун-Хаус". Подъехав к дому, я увидел сразу всех Тирреллов. Милое семейство в полном сборе. Они стояли на террасе возле французского окна, напоминая персонажей какой-нибудь сентиментальной комедии. На первом плане Кристофер — режиссер спектакля, — в элегантных французских брюках и светло-коричневой рубашке. Рядом с ним его жена Рут, дочь Невилла Глейзбрука, в полосатой блузке и короткой юбке, обнажающей каприйский загар ее ног. Приятное личико Рут с полными губками, придающими ей вечно изумленный вид, обращено к Кристоферу, пепельные волосы откинуты назад и сколоты бархатной заколкой. По другую сторону стояла моя мать — полная женщина маленького роста с несколько стеклянным взглядом и неизменным сухим мартини в руке. Рядом с ней я увидел Джорджа — моего отчима, — волосатого, как тролль. В руках он держал бутылку. Он всегда что-нибудь вертит в руках, это помогает ему соображать.

Итак, все семейство приготовилось изобразить радость встречи.

Неожиданно я поймал себя на мысли, что отец, увидев этот спектакль, посмеялся бы от души. Я вспомнил нашу последнюю встречу с ним. Он ждал такси, которое должно было увезти его из дому и из нашей жизни. Его шкиперская борода торчала вызывающе, руки были глубоко засунуты в карманы синей морской робы. Я еще ребенком понял, что мой отец — человек незаурядный, он смотрит на вещи по-своему. Это было неудобно для многих людей. Но не для меня. Я догадывался, что круг интересов моего отца — это и есть то, что можно назвать единственно стоящим в жизни. Но у меня не было возможности узнать его по-настоящему. В те времена, когда отец был с нами, я еще не дорос, чтобы задавать серьезные вопросы.

Я поцеловал мать и Рут, пожал руку Джорджу, который ощетинил мне в ответ свои жесткие усы. Мы завели светскую беседу. Наконец Кристофер увел меня от компании. Мы прошлись по аллее и остановились около клумбы розовых флоксов и поздних дельфиниумов. Кристофер строго произнес:

— Я очень обеспокоен.

На его лице при этом не было заметно и тени беспокойства.

Когда-то журналистка, бравшая у нас с Кристофером интервью для "Братьев", традиционной воскресной рубрики "Трибьюн", высказала мысль, что лицо моего младшего брата — рациональный вариант моего облика. Не такое просторное, как у меня. Волосы приглажены, тогда как у меня торчат во все стороны. Нос прямой, подбородок — аккуратный. И все это расположено компактно, а не вразброс.

Кристофер смотрел на меня изучающе.

Я выжидал. Журналисты и рулевые знают, что всегда надо быть настороже и ждать, пока другие первыми откроют свои карты.

— По поводу "Лисицы", — продолжал брат. — Меня очень встревожил этот ужасный случай в Чатеме. Журналисты не дают мне проходу.

Я сочувственно кивнул.

— Между прочим, — его начинало раздражать мое благодушие, — я не думаю, что в случившемся виноват ты или кто-нибудь из твоих юных головорезов.

Мое молчание выражало полное согласие.

Кристофер был политик. Политики не выносят молчания.

— Ходят разговоры о пьянке на корабле. Множество всяких слухов. Пресса, конечно, все подхватывает и раздувает. Это очень скверно... У меня есть обязательства как у опекуна, — закончил он после секундной заминки.

Я смотрел на сияющие огнями уютные домишки, бывшие некогда конюшнями. На ярко-желтом гравии дорожек распластались похожие на огромных причудливых рыб длинные серебристые машины. Кристофер стоял рядом со мной в своих дорогих французских брюках и натужно улыбался.

С юных лет мы с ним жили в состоянии холодной войны, прерывающейся хрупкими кратковременными перемириями. С появлением "Лисицы" наши отношения обострились еще больше. Отец сделал нас совладельцами корабля, главным образом для того, чтоб я не продал корабль и не истратил деньги на мотоциклы. Моя доля была в три раза больше доли Кристофера, но без его разрешения я не имел права распоряжаться "Лисицей". Правда, я мог выкупить у брата его долю. Двадцать лет назад это было вполне осуществимо. Тогда "Лисица" была симпатичным, но весьма устаревшим парусником. Сегодня наш корабль стал раритетом, и цена его равнялась, может быть, полумиллиону фунтов. Мой отец был помешан на море и знал, что другие члены семьи не страдают его болезнью. Замысел отцовского завещания "Лисицы" состоял в том, чтобы парусник навсегда остался у Тирреллов. Однако он, кажется, плохо знал своих сыновей. Кристофер не любил "Лисицу". Совместное владение устраивало его лишь как прекрасный способ в нужный момент досадить брату.

— Что ты предлагаешь? — спросил я, стараясь скрыть тревогу.

— Я предлагаю продать "Лисицу", — ответил он, — если, конечно, ты не намереваешься выкупить мою долю.

Кристофер самодовольно усмехнулся. Он хорошо знал, сколько статей нужно мне написать, чтобы оплатить четверть такого корабля, как "Лисица".

— Продать? — Во рту у меня стало сухо, сердце гулко застучало.

— Я полагаю, что мы имеем на это полное моральное право.

Я посмотрел, где сейчас Рут. Все там же, на террасе. Она о чем-то беседовала с Джорджем. Он самодовольно улыбался в свои жесткие усы: