Открытие этой истины неизбежно вело к следующему императиву – императиву, прямо вытекающему из его профессии. Тот, кто предает живых и сеет смерть, должен умереть. Личность не имеет значения, совершенно не важно… Майкл Хейвелок принял решение и не изменит его. Он сам организовал финальный удар в смертельной западне для женщины, которая подарила ему счастья больше, чем кто-либо другой на земле. Его любимая оказалась убийцей. Разрешить ей жить дальше – означало бы вынесение смертного приговора сотням или даже тысячам других. Императив.

Москва не знала о том, что в Лэнгли удалось расшифровать коды Военной контрразведки. Он лично передал последнее сообщение на катер, болтающийся в море в полумиле от Коста-Брава. Сообщение гласило: «КГБ подтверждает: контакт скомпрометирован связью с ЦРУ. Список фальсифицирован. Контакт подлежит ликвидации». Код считался практически не поддающимся дешифровке; ликвидация оперативника была гарантирована.

Она поднялась во весь рост! Сейчас это произойдет! Через мгновение умрет женщина, которую он любил. Обнимая друг друга, они мечтали о будущем, о том, как проведут оставшиеся годы вместе, о детях, о покое, о грядущем счастье. Тогда он верил в это. Но мечтам не суждено было осуществиться.

Они лежали в постели, ее голова – на его груди. Светлые мягкие волосы прикрывали лицо. Он отвел локоны в сторону, взглянул ей в глаза и, рассмеявшись, сказал:

– Ты прячешься.

– Мне кажется, нам постоянно приходится прятаться, – грустно улыбнулась она. – В открытую мы можем встречаться лишь с теми, с кем должны. Все просчитывается. Все регламентировано. Мы обитаем в какой-то передвижной тюрьме.

– Так долго продолжаться не может. Это не будет тянуться вечно.

– Пожалуй, ты прав. В один прекрасный день они решат, что мы больше не нужны, или же просто не захотят иметь с нами дело. Как ты думаешь, они нас отпустят? Или мы исчезнем?

– Вашингтон – не Прага. И не Москва. Мы покинем нашу передвижную темницу. Я с золотыми часами в знак почетной отставки, а ты с тайной наградой, о которой будет упомянуто в документах.

– Ты уверен? Ведь нам так много известно. Пожалуй, даже чересчур много.

– Это и послужит нам самой лучшей защитой. Особенно то, что известно мне. Они постоянно станут задаваться вопросом – а не спрятал ли он где-нибудь свою информацию в письменном виде? Давайте заботиться о нем, беречь его, тепло относиться к нему… На самом деле такая ситуация вовсе не редкость. Мы тихо выйдем из игры.

– Все время приходится думать о защите, – произнесла она, разглаживая его брови. – Ты никак не можешь забыть те первые ужасные дни?

– Они ушли в историю. Я давно все выкинул из памяти.

– А что мы станем делать?

– Жить. Я тебя люблю.

– Как ты думаешь, у нас будут дети? Мы станем провожать их в школу, заботиться о них, когда надо – бранить. Мы будем водить их на хоккей.

– Футбол… или бейсбол… Только не хоккей. Надеюсь, что будем.

– А ты чем займешься, Михаил?

– Скорее всего, преподаванием в каком-нибудь колледже. У меня в комоде завалялась пара дипломов с отличием, так что я очень на это рассчитываю. Я знаю, что мы будем счастливы. Верю в это.

– Чему же ты станешь учить?

Он посмотрел на нее, нежно коснулся ее лица, перевел взгляд на замызганный потолок видавшего виды гостиничного номера и ответил:

– Истории. – Затем он обнял ее и привлек к себе…

Световой луч рассек темноту. Вот он упал на нее – птицу, спасающуюся от огня. Ослепительный свет, который нес ей вечную тьму. Прогремела автоматная очередь – террористы расстреливали террориста. Первые пули попали ей в позвоночник. Она откинулась назад, светлые волосы заструились по спине. Последовали три одиночных выстрела. Глаз снайпера был точен. Пули легли в десятку – шею и затылок, они бросили ее вперед лицом вниз, на небольшое возвышение из земли и песка. Пальцы царапали грунт; залитое кровью лицо было, по счастью, не видно. Последняя судорога, и все кончилось. Никаких движений.

Любовь умерла. Она унесла с собой какую-то часть его самого. Разве они не были частью единого целого? Он поступил так, как должен был поступить. На его месте она сделала бы то же самое. Каждый из них был прав по-своему, и за каждым в конечном итоге стояла чудовищная несправедливость. Он закрыл глаза, невольно ощутив всем своим существом страшную опустошенность.

– А ты, Михаил, чем займешься?

– Скорее всего, преподаванием.