Рейчел вопросительно смотрела на него. Она хотела бы услышать нечто гораздо большее, чем короткое «да».

– Тогда, возможно, то, что вы не в состоянии сейчас работать, как-то связано с ее уходом?

Чарльз не слышал, а только чувствовал, как тихо жужжащая камера надвигается на него. Не смотрел на монитор, но знал, что его лицо дают сейчас крупным планом. Вселенская печаль охватила его. Она рвалась наружу, неузнаваемо изменив выражение и даже черты его лица. Не в силах говорить, он лишь кивнул.

Словно в тумане он видел перед собой лицо Рейчел. Сочувствие. Волнение. И что-то еще, чего он никак не мог определить. Она замолчала, глубоко вздохнула и, похоже, заколебалась. И тут же вновь ринулась вперед, отбросив сомнения, и в тот самый момент, когда он был наиболее уязвим, нанесла ему свой коронный, заранее подготовленный удар.

– Отец Розы рассказал мне, что у вас существовала традиция. В качестве символа вашей с Розой близости каждый из вас проводил кистью первую линию на чистом холсте другого…

Слезы выступили у него на глазах, но он не замечал их, застыв в скорбной тоске. Роза у чистого холста, первое прикосновение кистью. Роза – первая его любовь и последняя! Его вторая половина – половина, которая умерла. Терзаясь мучениями, не в силах прийти в себя от изумления, он сумел лишь покачать головой. Его охватило ощущение нереальности происходящего, и только это отчасти притупило причиненную ему боль.

Последовали еще какие-то вопросы, Чарльз смутно помнил, что механически отвечал на них. А потом все завершилось.

Когда в полнейшем оцепенении он пошел прочь от всевидящего объектива камеры, Рейчел взяла его за локоть. Он вспоминал сейчас, как отвел ее руку, очень мягко, и не проговорил ни слова, пока не покинул пучину этого ада, в который он позволил ввергнуть себя, и не избавился от того состояния ужаса, в которое она так расчетливо влекла его.

Он помолчал, погруженный в воспоминания о происшедшем с ним кошмаре.

И тут Гарри наконец-то принял решение.

– Думаю, тебе нужно прочесть вот это. – Он взял со стола иллюстрированный журнал.

Чарльз рассеянно посмотрел на глянцевую страницу. В углу стояло название журнала – «Пипл». Крупный заголовок гласил: «ГОРЬКОЕ И СЛАДКОЕ». Чуть пониже подзаголовок: «Девиз Рейчел Ричардсон – «Быть всегда во всеоружии». Гостям, приглашенным на ее передачи, тоже лучше держать ухо востро». Автор статьи – Селеста Риттер.

Он начал было читать по порядку, но глаза его скользнули в самый низ страницы, к абзацу, который Гарри Уордлоу отметил желтым маркером.

«Я находилась в студии, когда Рейчел со своей командой составляла план предстоящей передачи о «состоянии рынка произведений живописи». В качестве гостя они хотели пригласить Чарльза Форда, художника ярко выраженной манеры живописи, ведущего затворнический образ жизни. Как выяснила Рейчел, в настоящее время он переживает творческий кризис.

Все сошлись на том, что добиться его согласия на участие в передаче будет нелегким делом. Он – человек, ценящий уединение, и вряд ли захочет обсуждать свои творческие трудности и проблемы перед многомиллионной аудиторией.

«Говорите ему все, что ему только захочется услышать. Уговорите его в принципе, а уж все остальное предоставьте мне», – беспечно проговорила Рейчел, нимало не смущаясь. Эта сцена дала мне редкую возможность постичь одну из черт любопытнейшей разновидности людей: в то время как обыкновенный человек может лишь попытаться сделать осторожный глоток разреженного воздуха, современные Рейчел Ричардсон глубоко вдыхают его полной грудью, прекрасно чувствуя себя при этом».

Чарльз Форд молча смотрел на журнал. И вдруг с такой силой швырнул его в угол, словно это была сама Рейчел Ричардсон. И все же странное предчувствие не покидало его. Он вновь увидит ее.

Стук в дверь был резким и настойчивым. Кэрол отложила книгу. Она никого не ждала. Да ей и некого было ждать. Она встала и прошла через всю маленькую квартирку к двери.

– Кто там?

– Я.

Она почти физически ощутила выброс адреналина в кровь. Словно высокая волна обрушилась на тихий песчаный пляж.

Ни в его позе, ни в выражении лица не было ничего угрожающего, но на ярком фоне безоблачного неба над Санта-Фе он выглядел как предвестник бури.

– Ты уехала, – сказал он. Его слова звучали как обвинение.

Кэрол кротко улыбнулась, как бы признавая за ним право быть сильным и требовательным по отношению к себе.

– Да, – ответила она. – Мне пришлось.

– И что же случилось? – Никакого извинения в голосе не прозвучало. Впрочем, в нем просто не было нужды, Кэрол чувствовала это.