Однако ночью их, конечно же, не могло быть: земля остыла, и в небе не светило солнце, прогревающее и притягивающее к себе потоки восходящего воздуха. Где же она сможет снова окунуться в это воздушное море, когда ей еще раз удастся насладиться полетом? И откуда почерпнуть уверенность, что Трансформация и в другой раз пройдет в правильном направлении? Что, если ей только раз в жизни дарована возможность полета? И если это так, каково же будет ей ходить по твердой земле, зная, что никогда более она не сумеет подняться в воздух?!

Нет, она еще полетает. Кейт твердо обещала себе это. Уметь летать — это счастье. Она пила ночь всем своим сердцем, впитывала каждый звук полета, каждый запах — как если бы расставалась с ними навеки. Она осталась в живых. Уцелела. И научилась летать. Мир вновь принадлежал ей, и надежда не оставляла ее. Чудеса иногда случаются. Ей, Дугхаллу и Хасмалю непременно удастся вернуть Зеркало и одолеть Драконов. Как-нибудь уж там добро одолеет зло, и Возрожденный окутает мир своею любовью. Она осталась в живых, а это означало, что перед ней открывались новые, бесчисленные возможности.

Покружив над кварталом, где ждали ее друзья, она отыскала место, пригодное для безопасного приземления. В конце улицы раскинулся просторный сад, в котором благоухали дыни и пахло созревающей кукурузой. Поблизости никого не было видно. Однако при мысли о приземлении Кейт почувствовала неуверенность. Как ей удастся сесть? Она так часто видела спускающихся на землю птиц. Но даже птенцу требуется практика.

Разве не издевательство — уцелеть после прыжка из башни, чтобы разбиться о землю лишь потому, что она не знает, как сесть.

Кейт спустилась пониже — так медленно, как только могла, стараясь задержать воздух под крыльями и надеясь на лучшее. Она выставила вперед ноги, стараясь подражать садящимся птицам и сожалея о том, что ни разу не понаблюдала за ними повнимательнее. Однако осторожность не помогла ей. Кейт грохнулась на землю словно мешок с камнями… с разодранной тонкой перепонкой на правом крыле она какое-то время лежала на раздавленных дынях и поломанных стеблях. Однако, успокоив себя в достаточной мере, она сумела подняться, вернуться в человеческий облик и залечить раненую плоть.

Итак, ночь подарила ей новое чудо. Живая и невредимая, она снова стояла на земле.

Конечно, она осталась нагой, и садовый участок, где она приземлилась, находился в конце улицы, не расстававшейся со своим деловым обликом даже посреди ночи, а до гостиницы нужно было пройти половину квартала. Тем не менее Кейт ухмыльнулась. Боги, она жива. А значит, справится и с этими трудностями.

Шагнув за пределы экрана, Даня взяла ребенка на руки. Младенец открыл глаза и посмотрел на нее с доверием. С любовью. Излучаемое им чувство вновь охватило ее, и Даня целиком отдалась этой любви. Она прижала его мягкое личико к своей чешуйчатой щеке и заморгала, сдерживая готовые пролиться слезы. Он негромко, по-кошачьи пискнул. Проголодался, наверное, решила она и приложила младенца к груди.

Она более не думала о Луэркасе, о будущем, о чем-либо вообще. Она не смела позволить себе эти мысли. Держа своего сына на руках, стоя на коленях у кресла, еще сохранявшего тепло его тельца, кормя ребенка, она жила лишь текущим мгновением. Младенец шевелился, руки Дани чуть покачивали крошечное тельце, сладкий запах грудного ребенка наполнял ее ноздри, а любовь его — ее душу. Крохотный ротик теребил сосок, и плоские груди ее, наполненные молоком, покалывало. В эти мгновения она была только матерью новорожденного, и никем иным; она любила своего ребенка, он отдавал ей свою любовь, и все будущее мира в этот самый миг совершенно ничего не значило. Сейчас каждый из них был просто телом и душою, и соединявшая их воедино связь значимостью своей превосходила все идеи и разум мира сего, все его нужды и цели.

Незнакомцы-Соколы со всех сторон тянулись к ней, однако Даня не обращала на них внимания. Луэркас парил в ее голове, однако она отгородилась и от него. Никто из них не имел отношения к текущему моменту, к тому прекрасному, что происходило между нею и ее сыном. Это мгновение принадлежало лишь ей самой. Оно останется с ней, что бы ни случилось. Миг этот лежал за пределами добра и зла, правды и неправды. Он просто был.

Глаза ребенка медленно закрылись, и Даня осторожно провела чешуйчатым пальцем по его кожице, а затем вновь припала к нему лицом. Дыхание новорожденного касалось ее щеки. Даня как могла поцеловала его — насколько позволяло ее изуродованное лицо. Длинная морда и зубы хищника делали подобные нежности почти немыслимыми. Ребенок теперь стал средоточием всего ее мира… Крошечный комочек плоти, дыхания, жизни. И ей хотелось отгородить его стенами от опасного мира, изменить все вокруг ради его нужд.

Наконец она встала и вновь поднялась на помост, на сей раз держа дитя на руках. Вступив за созданные Древними невидимые стены, она почувствовала, как разом оборвались все нити, связывавшие ребенка с далекими Соколами — словно волокна оборванной взмахом руки паутины. Он вновь посмотрел на нее, но не заплакал. Он просто смотрел, и круглые невинные глаза с непониманием разглядывали ее лицо.

В Калимекке ему не позволили бы пережить первый же день Гаэрван, подумала Даня. Он искалечен магией, пусть внешне и кажется нормальным ребенком. Младенец рос прямо на глазах — родившись менее одного дня назад, он уже казался двух-трехмесячным ребенком. Так что его принесли бы в жертву богам Иберизма — ради блага народа Иберы.