Но историческая правда не вписалась бы в бла-бла застольной беседы. Поэтому Генрих, сурово сдвинув брови, вещал о суровых буднях, когда даже монахи, в поте лица добывающие хлеб насущный и впахивающие во имя Господа, вынуждены не расставаться с оружием и применять его на убой, не терзаясь сомнениями, ибо кто же озаботится чистотой веры поселенцев, если слуги Господа падут от рук язычников.

При отсутствии интернета, да и просто телевизора-радио-газет, поток такой информации падал в умы провинциальной шляхты как летний дождь на благодатную землю. Слушали, не затаив дыхание, наоборот — перебивая репликами, восклицаниями и вопросами, но в целом как довольно позитивная публика.

Картину испортил всё тот же голодранец — пан Анджей.

— Врёшь! Хочешь сказать, монах, что ты — воин?

— Дорогой племянник! Не гоже так с гостями, — пробовала его осадить Заблоцкая-старшая, гневно встряхивая вдовьим чепцом, но тщетно.

— Честь шляхетская не позволит мне слушать враньё! — распалялся тот.

«Американцы» переглянулись, и Глеб пожал плечами. Уходить от ссоры было ещё рискованнее, нежели ввязываться в драку.

— Против христианина не выходил. Но коль пан, не обученный добрым манерам, настаивает, преподнесу ему урок, — он отложил вилку. — Выйдем же во двор. Надеюсь, панове, вы засвидетельствуете, чтобы всё было честно.

— Да я просто снесу тебе башку, враль!

Вот теперь участники пирушки наблюдали за конфликтом с благосклонностью. Драки между Анджеем и кем-то из своих они не желали, а вот поразвлечься за счёт приезжего — почему бы и нет?

— Тогда я тебе отстрелю голову. Не вставая из-за стола. Бог учил: око за око, зуб за зуб. Прими, Господь, душу новопреставленного раба твоего…

Глеб взвёл оба курка и наставил стволы на забияку. Считая, что монах способен подстрелить волка на бегу, тот побледнел.

— Братья! Во имя Господа! Остановитесь! — вмешался пан Заблоцкий. — Справедливо ли наставлять пистолет на того, у кого пистолета нет?

— А справедливо ли обещать снести голову тому, у кого нет сабли? — сварливо заметил Глеб, не опуская оружие.

Естественно, стрелять он не собирался. Один ствол пуст, не зарядил его после ранения волка. Второй — может пальнёт, может и нет.

Над столом повис гул. Народ оживлённо обсуждал — как уравнять шансы. По напряжённой морде Анджея стекал пот. Забияка оказался изрядным трусом.

— У вас есть иное оружие, брат Глен? — спросил Ковальски.

— Нож. Если дадите хаму кинжал или что-то другое короткое, выйду против него с одним ножом. У этого бедолаги, как я понял, кроме сабли нет вообще ничего своего?

А вот это Глеб сказал зря, сразу восстановив против себя присутствующих. Тем самым оскорбил всё сословие, принадлежность к которому — великая самоценность, независимо от наполнения кошелька. Поэтому, когда вышли во двор, симпатии шляхты принадлежали Анджею — нищему, паскудному, но своему.

— Убивать его нельзя, — шепнул Генрих. — Не знаем, что судьба ему готовит. Вдруг обрюхатит селянку, а из её потомков какой-то особо великий поляк или белорус вырастет.

— Само собой. А вот ему меня грохнуть — только в путь.

Глеб распустил поясок рясы и стянул её через голову, оставшись в шароварах и тёплой рубахе. Показал, что за голенищем правого сапога у него имеется нож с длиной лезвия в две ширины ладони — гораздо короче, чем кинжал, выданный пану.

Тот перекрестился и бросился вперёд. Не пытался решить дело одним тычком, клинок в его руках описывал сверкающую восьмёрку, перекрывая всё пространство впереди дуэлянта. Пара литров вина, влившихся в его утробу, никак не повлияли на подвижность и стремительность — организм был привычен к возлияниям.

Глеб принялся отступать, Анджей наседал, подбадриваемый болельщиками. Генрих молчал, не досаждая подсказками «под руку», понимая, что оба недооценили голоштанного шляхтича. Трусость того превратилась в противоположность: маниакальное желание убить испугавшего.

В какой-то миг Глеб вроде бы оступился и брякнулся на снег, перемешанный с грязью, после чего снежный ком полетел в физиономию Анджея, а движение клинка на миг сбилось с ритма. Этого хватило. Майор бросился на противника прямо с земли и перехватил запястье с кинжалом.

Дальше — дело техники. Пан грохнулся ничком с вывернутой за спину рукой. Глеб отобрал кинжал и наступил сапогом поверженному на затылок. Левой подбросил кинжал в воздух и поймал.

— Панове! Как по вашим обычаям — прирезать засранца или проявить милосердие Божие?

Он насладился замешательством. Ни в какие обычаи не входило, чтобы в Речи Посполитой безродный чужестранец топтал шляхтича — и самого, и его достоинство. Тем более неуместно было бы прирезать его как свинью.

Вперёд шагнула вдова.