Вайтари раздраженно передернул плечами.

– Дело вовсе не в том, - сказал он.
– Морель сумасшедший. Какое он имеет значение? Но вы упустили время. Поезд ушел. Его уже не догонишь.

Дажон наклонил голову. За двадцать лет, которые провел в Африке, всякий раз, когда вопрос заходил о политических реформах, он слышал хор голосов, твердивший либо "слишком рано", либо "слишком поздно".

– Чепуха!
– грубо возразил он.
– Журналистские штучки... Для умеренности и золотой середины никогда не поздно, именно они обеспечивают прогресс...

– Ну уж извини, - перебил Вайтари.
– Ничего они не обеспечивают. Быть может, прогресс заканчивается умеренностью, после нескольких исторических эпох, но начинается не ею... Я провел с вами три года, почти полный избирательный срок... Но когда потребовалось дать министерский портфель африканцу, вы дали его Боданго...

– Дакар важнее - и политически, и экономически, чем Сионвилль, сказал Дажон.
– Дело не в личностях, и ты это знаешь.

– Я рассуждаю не с личной точки зрения, - высокомерно отозвался Вайтари.
– Но если говорить по существу, что вы сделали для политического воспитания масс в ФЭА?

– Ну, дорогой... Ты знаешь не хуже меня, в чем тут суть. Нельзя добиваться политического, да и какого угодно воспитания масс без попутного экономического, культурного и социального строительства. Надо одновременно создать привилегированный слой и рынки сбыта, профессиональное движение и промышленность. Создавать одно без другого - ковать народные бедствия. Политическая независимость должна идти в ногу с независимостью экономической, не то последствия будут ужасными. Мы были вынуждены действовать медленно. До начала атомной эры не существовало, да и теперь не существует национальных или интернациональных ресурсов, позволяющих решать обе эти задачи одновременно... И все же мы добились жизненно необходимого минимума. Это больше того, чем могут похвастать кое-какие "независимые" государства...

– Русским удалось осуществить такой трюк, не дожидаясь атомного чуда, - вставил Вайтари.

– Да, но какой ценой? Мы ведь тоже сделали такую попытку. Конго-Океан. Все силы направили на гигиену, питание, рождаемость. Основа для дальнейшего движения заложена. Это уже что-то.

– Затея с Конго-Океаном была преступлением против человечества, потому что командовали там вы, европейцы, а мы, африканцы, мерли тысячами, спокойно заметил Вайтари.
– Если бы построить железную дорогу решили сами африканцы, хозяева своей земли, тогда, хотя жертв и было бы вдвое больше, Конго-Океан превозносили бы как достижение прогресса и цивилизации.

Дажон смотрел на него, разинув рот.

– Надо вытащить Африку из первобытной дикости, - говорил Вайтари, - и только сами африканцы имеют право требовать от своих народов таких усилий и миллионов человеческих жертв, в какие это обойдется. Чтобы вырвать Африку из племенной тьмы, необходима хватка, которой не поможет никакая атомная энергия, - а эту хватку честным путем не приобретешь... Поэтому с вами нам грозит застой. Под предлогом уважения к обычаям, к человеческой жизни... Но - застой. А вот если развязать мне руки...
– Он показал свои широкие ладони.
– Вы увидите, как полетят к чертям собачьим все эти нравы и обычаи, как запляшут колдуны, тамтамы и негритянки с корзинами на голове... Я их заставлю строить дороги, рудники, заводы и плотины. Уж я-то сумею. Потому что я сам африканец, знаю, что делать, и знаю, чего это будет стоить. И готов заплатить такую цену. В России ее заплатили. И поглядите на них сегодня.

Дажон побагровел.

– Ты отлично знаешь, что сперва надо изменить самое природу здешних людей и режим питания, не говоря уже о климате, и лишь потом у тебя появится право требовать от африканских крестьян таких усилий... Они будут дохнуть как мухи.

– Черные рабы обустроили весь Юг Соединенных Штатов, а мой дед говорил, что мы продавали им самых хилых, - сказал Вайтари.

– Ну знаешь... Там ведь речь шла только о работе на плантациях. А не на заводах, плотинах и в рудниках... И не о стахановском движении.

– От всего, что ты говоришь, несет расистским запашком, - с усмешкой заметил Вайтари.
– Черные не способны приноровиться к требованиям современной техники... Русские могут, а вот негры... Ну да, они будут дохнуть. Русские тоже дохли. Но когда речь идет о будущем народа, целого континента и о его величии, миндальничать нельзя...

Дажон молчал. Он думал о том ощущении безысходности и одиночества, которое, как видно, породило такую волю к власти. К тому же не стоит забывать, что в одном из потомков великих вождей уле говорит атавизм... Ему хотелось сказать, что во всех рассуждениях Вайтари упущено одно - понятие человеческого достоинства, уважение к человеку, - но язык почему-то не поворачивался...

– Я все же не понимаю, чего ты ждешь и от кого, - сказал он наконец. Вайтари встал.

– Во всяком случае, не от вас. Мое почтение. Он направился к выходу, оставив Дажона понуро сидеть под вентилятором.

Вайтари вошел к себе в номер, снял пиджак и растянулся на кровати. Дажон действовал исключительно по своей инициативе, это ясно, и к тому же вполне в его духе. Он насквозь пропитан сюсюкающим прекраснодушием и считает, что все можно уладить путем уступок. Золотая середина... Вайтари с раздражением махнул рукой. Значит, отсюда ждать нечего. Он взглянул на часы, - в пять у него свидание с Хабибом. Тот знает всех торговцев оружием на Среднем Востоке, и через него, быть может, удастся получить кредиты. К несчастью, непонятно, какие он может предложить под них гарантии. И "добровольцев" не наймешь под векселя на будущее... Вайтари с досадой поглядел на гравюры на стенах, изображавшие всадников; чуть ли не единственное напоминание о пребывании в Судане англичан... Его лицо исказила капризная гримаса, поднятые над подушкой руки вцепились в прутья кровати: то была одна из тех минут, когда Вайтари казалось, что он умрет от нетерпения. Контраст между ощущением своих возможностей и политической изоляцией становился все более и более невыносимым. Вся воля была направлена теперь только на борьбу с отчаянием. Лишь во Франции его могли понять и оценить; тут, в сердце Африки, среди колдунов и фетишей, он чувствовал себя потерянным. Сознавал, что одареннее, умнее и образованнее девяноста девяти французов из ста: доктор права и лиценциат филологии, автор привлекших внимание трудов.