Шрифт:
– Такая у них природа. А мы-то почему здесь?
– Вот это еще надо прояснить.
– Что именно?
– Этот фокус природы.
– Тебе его разъяснят, не бойся.
– Эмиль!
– Ну что еще?
– Почему ты помогаешь жукам?
– Из христианского милосердия, понятно?
– Молодец, - сказал отец Жюльен.
– А ты, кюре, помолчи. Тебе больше веры нет. Ты себя уронил. Лучше помалкивай.
– Верно, - заметил кто-то.
– Да неужто он нам не мог подсобить, твой боженька? Какой же от него толк?
– Послушайте, ребята, я же делаю все, что могу!
– воскликнул отец Жюльен.
– Ну да, ну да.
– Вы мне не верите?
– Верим, верим.
– А все же он мог нас выручить. Мы же валяемся на спине, разве он не видит?
– Клянусь, я делаю все, что могу, - повторил отец Жюльен.
– Даже мы и то стараемся что-то сделать для неуков.
– Да ладно, чихали вы на этих жуков, - сказал отец Жюльен.
– Вы поступаете так из гордыни. Если бы не концлагерь, шагали бы по этим жукам и даже не заметили бы, что они существуют. Все идет из головы, а не из сердца. Дохнете от гордыни, и все...
– Это не гордыня, - возразил кто-то едва слышно.
– Это другое...
– Юсеф!
– Да, муссие.
– Брось ты свое "муссие". Уже не надо. Я все знаю.
Они держали лошадей под уздцы, находясь в глухой чаще, под колючими кустарниками, что прикрывали их своими ветками; над головами желтел бамбук; один стоял, выпрямившись, с пулеметом на изготовку, другой сидел на камне, погрузившись в воспоминания и улыбаясь, высокомерный и такой уверенный в себе, что понять его было невозможно... Грузовиков уже не было слышно, кругом царила тишина, безумствовали одни насекомые. Юсеф видел спину Мореля, которая, казалось, ждала выстрела, а иногда, когда тот поворачивал голову, и чуть насмешливый профиль под порыжелой, рваной фетровой шляпой. Идрисс ушел искать проход сквозь чащу, и они остались вдвоем под желтым отсветом бамбука.
– Ну, чего ты ждешь? Валяй.
Залитое потом лицо студента было почти тупым, ничего не выражало.
Ему пришлось сделать огромное усилие, чтобы проглотить ком в горле.
– Как вы узнали?
...Ночью в пустыне на песке зашевелилась белая фигура; Морель остановился над спящим юношей. В голубоватом полумраке лицо Юсефа было серьезным и даже печальным. Потом губы дрогнули, произнесли несколько слов; Морель долго стоял, не двигаясь, глядя на непокорную голову, которую даже во сне мучило обретение опоры, которой всегда жаждет человек.
– Ты говорил во сне по-французски...
– Что я сказал?
Морель отвел глаза. Посмотрел вдаль, его взгляд не так-то легко было поймать.
– Что-то насчет человеческого достоинства...
Он повернулся к юноше с той спокойной улыбкой, которая исходила больше от доброты глаз, чем от иронической складки губ.
– Так кто же ты на самом деле?
– Меня зовут Юсеф Ланото, и я три года проучился на юридическом факультете в Париже.
– А потом?
– Вайтари приставил меня к вам, чтобы я вас стерег.
– Это было очень любезно с его стороны.
– Нельзя, чтобы вы попали живым в руки властей. Вы бы и там утверждали, будто единственная цель ваших поступков - защита слонов...
– Но ведь это правда.
– После Сионвилля вас приговорили к смерти.
Вы злоупотребили нашей помощью, скрыли подлинные политические цели нашего движения... Раньше привести в исполнение приговор было невозможно из-за американского журналиста.
– Понятно.
– Я должен был вас убить, когда он уедет. Когда мы останемся одни...
– Ну что же, значит, теперь, - сказал Морель.
– Да, теперь...
– Голос Юсефа был полон горечи...
– Потом вас изобразят перед всем миром героем, отдавшим жизнь за независимость Африки.
Морель слегка наклонил голову. Его губы сжались еще плотнее, челюсти набрякли, лицо снова приняло упрямое выражение.
– Здорово, ничего не скажешь! Только вы дали маху. Со мной такие штучки не пройдут. Говоришь, национальные интересы? Знаем, слыхали, меня от них тошнит, навидался - у Гитлера, у Насера... Самые большие кладбища слонов - у них. Но если желаете выполнять работенку сами - не возражаю. Меня это устраивает. Только делайте. Будь то вы или мы, желтые или черные, синие, красные или белые, мне все равно. Я всегда буду с ними. Но при одном условии. Для меня ведь важно только одно...
– В голосе его вдруг зазвучала злость.
– Я хочу, чтобы уважали слонов.
– Знаю, - тихо сказал Юсеф.
Морель снова взглянул на дуло пулемета. Почти с надеждой: ему так хотелось немножко передохнуть, прежде чем идти дальше. Это была минутная усталость, ничего больше, и стыдиться не приходилось.
– Короче говоря, ты должен был меня пристрелить, - сказал он с оттенком сожаления.
– Интересно, что же тебе помешало? Да, впрочем, не поздно... Пожалуй, момент лучше не придумаешь.
– Я не собираюсь этого делать.
– Да ну? Почему же?
Юсеф поглядел на него с любовью. Перед ним стоял человек, которого надо беречь, неотразимое доверие которого надо оправдать и беречь, как последний перл творения...