Итак, нужно различать, что die quarto («четвертого дня») мы говорим именно о прошедшем, a diequarte («на четвертый день») – о будущем68.

(25) Но, чтобы не казалось, что мы ничего не сообщили о [слове] diecrastini (“завтрашним днем”)69, в моем распоряжении этот [вот] Целиев [пример] из второй книги Историй: “Если ты хочешь дать мне конницу и сам следовать за мной вместе с прочим войском, то я позабочусь, чтобы на пятый день (diequinti) тебе на Капитолии был приготовлен обед”70».

(26) Тут Симмах говорит: «Твой Целий и [этот] рассказ, и [это] слово взял из Начал Марка Катона, у которого написано так: “Тогда начальник конницы обещал повелителю карфагенян: ‘Пошли со мной конницу в Рим: на пятый день (diequinti) тебе на Капитолии будет приготовлен обед‘71”»72.

(27) И [затем молвил] Претекстат: «Я считаю, что кое-что для доказательства обычая предков [так говорить] дают также слова претора, которыми он по обычаю предков привычно объявляет праздники Компиталии: “На девятый день (dienoni) у римского народа квиритов73 будут Компиталии!”74»

(1) Тогда Авиен, глядя на Сервия, говорит: «Курий и Фабриций, и Корунканий, стариннейшие мужи75, или еще более древние, чем они, те три близнеца Горации беседовали со своими [современниками] ясно и понятно. И не [словами] аврунков, или сиканов, или пеласгов, которые, говорят, первые поселились в Италии, они разговаривали, но словами своего времени. Ты же так, как будто бы говорил ныне с матерью Эвандра, хочешь напомнить нам слова, вычеркнутые [из памяти] уже многими поколениями76, к которым ты причислил даже выдающихся мужей, чью память обогащает продолжительный опыт бесед. (2) Впрочем, вы упоминаете, что древность вам нравится, потому что она честная и воздержанная, и умеренная. Так давайте жить согласно прежним нравам, [но] говорить нынешними словами. Ибо я всегда держу в памяти и в сердце то, что написано Гаем Цезарем, мужем превосходного дарования и благоразумия, в первой книге Об аналогии: “Как будто бы опасности – я буду избегать редкого, а также непривычного слова77”78. (3) В конце концов, есть тысяча таких слов, которые хотя и бывали на устах влиятельного в прошлом человека, однако были отброшены и отвергнуты последующим поколением. Множество их я бы мог ныне привести79, если бы время уже приближающейся ночи не напомнило нам о неминуемом расставании».

(4) «Прошу добрых слов, – возразил, как обыкновенно, со свойственной [ему] убедительностью Претекстат, – и давайте не будем надменно разрушать уважение к приверженцу наук о древности, любовь к которой даже ты, [Авиен], как бы ни старался прятать, [еще] больше показываешь. Ведь, когда ты говоришь “есть тысяча слов”, чем отдает твоя речь, если не самой стариной? (5) Пусть Марк Цицерон сохранил в Речи, которую составил в защиту Милона, таким образом написанное: “[Неужели, оказавшись] перед имением Клодия, – а в этом имении с его несоразмерно огромными подвалами легко могла находиться тысяча сильных людей”80, — [а] не [так написанное]: “могли находиться [тысяча сильных людей]”81, — что обыкновенно обнаруживается в менее тщательно написанных книгах; [пусть] и в Шестой [филиппике] против [Марка] Антония [оставил таким образом написанное]: “Кто когда-нибудь был найден в этой толкучке менял (in illo Iano)82, кто записал бы за Луцием Антонием выплаченную тысячу монет?83”84; пусть также Варрон, человек того же [самого] века, [что и Цицерон], в семнадцатой [книге] О делах человеческих сказал: “Очень много – тысяча и сто лет”85, все же уверенность в таком согласовании [слов] они заимствовали исключительно из примеров предшественников86. (6) Ведь [Клавдий] Квадригарий в третьей [книге] Анналов так написал: “Там уничтожается тысяча людей”87.

И [Гай] Луцилий в третьей [книге] Сатур [пишет]88:

(7) В другом месте он даже просклонял слово [ «тысяча»]. Ведь в пятнадцатой книге он говорит так91:

Также в книге девятой [он пишет]93:

(8) Он сказал “тысячей шагов” (milli passum) вместо “тысяча шагами” (mille passibus) и “тысячей монет” (milli nummum) вместо “тысяча монетами” (mille nummis) и ясно показал, что [слово] “тысяча” (mille) и именем является, и в единственном числе употребляется, и даже принимает творительный95 падеж, и его множественным [числом] является [форма] “тысячи” (milia)96. (9) Полагают ведь, что [слово] “тысяча” (mille) [соответствует] не греческому слову ?????97, но [слову] ?????? (тысяча). И как [греки говорят] “одна ??????” (тысяча) и “две ????????” (тысячи), так [и наши] предки говорили “одна тысяча” (unum mille) и “две тысячи” (duo milia)98 согласно точному и прямому смыслу [слова]99. (10) И послушай, [Авиен], неужели этих столь ученых мужей, подражанием которым хвалятся Марк Цицерон и Варрон, ты хочешь лишить права выбора в комициях слов и как шестидесятилетних стариков будешь сбрасывать с моста100? (11) Много об этом мы [еще] бы порассуждали, если бы время не принуждало вас против вашего желания покинуть [меня, тоже] не желающего [этого]. Но хотите ли вы, чтобы [и] следующий день, который все в большинстве тратят на игральную доску и камешки, мы провели в этих [вот] рассудительных разговорах с рассвета до времени обеда [и] также [провели бы] сам обед, не изобилующий питьем, не перегруженный кушаньями, но благопристойный благодаря ученым обсуждениям и взаимным рассказам [друг другу] из прочитанного? (12) Так ведь мы воспринимаем праздники, полные приятности в сравнении с любым делом: не [чем-то] расслабляющим душу, как говорится, – ибо “расслаблять, – считает Музоний, – значит как бы терять душу”101, – но [чем-то] немного ее успокаивающим и развлекающим приятными и достойными бесед занимательными вопросами. Если вы это [мнение] разделяете, [то своим] приходом сюда вы сделали бы самое приятнейшее моим богам-пенатам102».

(13) Тогда Симмах [сказал]: «Ни один [человек], который посчитает себя достойным этого собрания, не пренебрежет этим товариществом или самим распорядителем сходки. Но, чтобы ничто не вызывало желания завершить встречу, я считаю, что на эту самую встречу и застолье нужно пригласить Флавиана, который – насколько [же] он, пожалуй, превосходнее [своего] отца Венуста, удивительного мужа103! – не менее отмечен приятностью нрава и основательностью жизни, чем богатством глубокого образования; и вместе с ним Постумиана, который прославляет форум достойными [речами] защитника; и Евстафия, который является таким [знатоком] во всякого рода философии, что может один подражать дарованиям трех философов, о которых разнесла славу наша древность. (14) Я говорю о тех [философах], которых афиняне некогда послали к сенату упрашивать, чтобы он уменьшил откуп, который установил их городу за опустошение Оропа. Этот откуп был почти в пятьсот талантов104. (15) Этими философами были: Карнеад из Академии, стоик Диоген, перипатетик Критолай, которые, как говорят, каждый в отдельности, рассуждали ради похвальбы в самых знаменитых местах Города при большом стечении людей. (16) Как сообщают, Карнеад обладал речью напористой и быстрой, Критолай – ученой и изящной, Диоген – размеренной и рассудительной105. Но, введенные в сенат, они воспользовались переводчиком – сенатором Целием106. А этот наш [философ Евстафий], постигнув все направления [философии] и последовав за более достойным, единственный среди греков применяет все эти виды речи, а среди нас является столь надежным переводчиком для себя [самого], что [даже] не знаешь, на каком языке он более легко и красиво выполнил бы [нашу] просьбу поразмышлять [о чем-нибудь]».

(17) Все одобрили суждение Квинта Аврелия [Симмаха], в котором он отметил достойных товарищей. И, когда они таким образом условились об этом, вышли вместе от Претекстата, [а] затем разошлись, возвратившись каждый в свой дом.

(1) На следующий день утром к дому Веттия [Претекстата] прибыли все: среди них [и те, кого] он [уже] собирал накануне. Когда их впустили в библиотеку, в которой их ожидал Претекстат, он сказал: (2) «Я вижу, что у меня будет славный день: и вы присутствуете, и обещали быть те, кого было решено пригласить к участию в нашем собрании. Только одному Постумиану показалась более важной, [чем наше собрание], работа по подготовке защитительных речей. Вместо него, отказавшегося [прийти], я пригласил ритора Евсевия, знаменитого и в греческой науке, и в красноречии, и убедившего всех, чтобы с восходом дня они предоставили себя в наше распоряжение, ибо именно сегодня не дозволено исполнять никакие общественные обязанности: кажется, что в этот день наверняка [нет] ни одного [человека], одетого в тогу (togatus)107 или трабею (trabeatus), в плащ (paludatus) ли, либо в претексту (praetextatus)».