— Там тень, — Варя вздохнула, — Арнольд, чем тебе здесь не по душе?

— Ну ты посмотри, какой вид, люди ходят, едят, смеются как идиоты, что я, по-твоему, должен снять? Вон ту раскормленную бабу с выводком или мужика с пузом и в панаме? Соберись, быстро отстреляемся и на сегодня закончим.

— У меня вопрос, — решился Травин, — если меня застрелят, как я потом её к себе в деревню увезу?

— Не в деревню, а в город, товарищ, — Свирский раздражённо взмахнул пачкой бумаги, — там же написано — пуля попадает в орден, а потом вы хватаете Риттера и сдаёте его милиции. То есть только стреляют, остальное уже снято.

У Сергея в его копии сценария такого не было, но он промолчал. В орден, значит в орден. Тем временем оператора оставили у телеги, Свирский решил сам снять сцену одной камерой — возле грота места было немного, аккурат для трёх действующих лиц. И со светом повезло, он падал так, как любила Малиновская. Варя выбрала место, встала и упёрла руки в бока.

— Арнольд, ну что, будем репетировать?

Парные сцены с главной героиней режиссёр всегда проигрывал загодя, чтобы артист знал, что ему делать. Но сцену эту уже снимали с Охлопковым, Варя и Муромский отлично знали, что им делать, а на Травина никто особо не надеялся. Свирский махнул рукой, поставил Сергея возле Малиновской, сказал, что скомандует, когда тому надо будет сместиться, примостился чуть поодаль. Гриша щёлкнул хлопушкой-нумератором, и съёмка началась. Сначала Травин просто стоял, пока артистка заламывала руки и закатывала глаза, а её экранный муж размахивал руками. А потом Муромский отошёл на два шага, выхватил из-за пазухи маузер, и навёл на киношную парочку.

— Смотри на меня, сейчас я выстрелю, ты покачнёшься, — крикнул он Сергею, выпучивая глаза, и нажал на спусковой крючок.

Инстинкт, вбитый за годы в подсознание, заставил Травина надавить Малиновской на плечи и самому присесть, уводя её и себя с линии выстрела. Пока молодой человек осознавал, что только что запорол дубль, маузер выплюнул облако порохового дыма, а вылетевшая из дула пуля выбила гранитную крошку прямо на том месте, где секунду назад находилась голова его партнёрши.

Глава 06.

— Ну и что будем делать?

Свирский лежал на диване и смотрел в потолок. Папироса, торчащая в зубах, осыпалась пеплом на воротник, рядом с диваном стоял табурет, а на нём — бутылка шустовского коньяка. Счетовод Матвей Лукич сидел на стуле, выпрямившись и перебирая бумаги.

— В смету не уложимся, — сказал он, — за номера и комнат не рассчитаемся, ещё в четверг все должны были съехать, кроме Галдина и Гриши, а получается, что здесь сидят. Трубобетонный завод аванс отдал, а остальное только через месяц обещал, свиноферма за агитку не заплатила, говорят, могут натурой отдать, полутушами, и что я с ними делать буду? А у Малиновской, между прочим, съёмочный день тридцать восемь рубликов, да номер двенадцать, итого пять червонцев каждый день вынь да положь. Опять же, лаборатория требует за проявку плёнок, если не перечислим, грозится подать в суд.

— Сволочи.

— И новенький этот, Травин, сколько ты ему обещал?

— Семьдесят.

— Семь червонцев какому-то бродяге, — Матвей Лукич всплеснул руками, — уж лучше бы Муромский его пристрелил, заодно бы этого актёришку посадили. Мерзкий тип, когда я ему аванс задержал, хамил в лицо.

Режиссёр сел, взял бутылку с коньяком и сделал большой глоток.

— Дурак, он бы Малиновскую пристрелил, а мне её ещё в двух сценах снимать.

— Зато пять червонцев в день, да ещё полный расчёт можно задержать, — не смутился счетовод, — сплошная экономия. И какая бы реклама была фильму, но этот идиот всё испортил. А ведь будто специально получилось, Гриша, дурак, пистолет не проверил, вот только откуда в нём патроны настоящие взялись, ума не приложу. Может, он специально их туда подложил?

— Ты думай, что говоришь, — Свирский швырнул окурок в пепельницу, стоящую на столе, промазал, бумажная гильза покатилась по дубовой столешнице, рассыпая пепел, — ладно, скоро всё кончится, а в январе новую картину снимем, про красных партизан. Ну а что сейчас перерасходуем, придётся из собственного кармана выложить, ничего не поделаешь.

— Ну уж дудки, — Матвей Лукич скрутил фигу, повертел перед носом режиссёра, специально для этого приподнявшись со стула, — ты из своей доли сколько хочешь выплачивай, а мою не тронь. Уговорились по четыре тыщи, знать так мне и будет, а если ты эту кобылу белобрысую взнуздать не можешь, что она все карты мешает, да Охлопкова не смог приструнить, сам и расплачивайся.

Свирский побагровел, обхватил горлышко бутылки, навис над счетоводом, но то не испугался, наоборот, положил ногу на ногу и сделал вид, что вообще на собеседника внимания не обращает. Режиссёр постоял так несколько секунд, шумно выдохнул и плюхнулся обратно на диван.

— Остыл? — счетовод запихнул бумаги в потёртый кожаный портфель, — смекай, что дальше делать, да не затягивай, на нас и так косо поглядывают, контролёр из Наркомфина в прошлый раз нос свой совал куда не следует, а если Малиновская своему покровителю пожалуется, кого попронырливее пришлют, а там и следователь подключится. Тут уж выговором не отделаешься, пять лет с конфискацией. Слезай с дивана, на коленках ползай, но чтобы эта фифа до понедельника всё отработала и уехала в полном удовлетворении, раз уж ты её не пристрелил.

— Да хватит уже, — недовольно пробурчал Свирский, — говорю тебе, случайность это. Гриша проморгал.

— Так-то оно так, только… — Матвей Лукич не стал продолжать, а поднялся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Режиссёр выкурил ещё одну папиросу, взболтал остатки коньяка, но допивать не стал, накинул пиджак и вышел в коридор. Малиновская жила одним этажом выше, с обеда, когда её чуть было не застрелили, из номера она не выходила, только ассистентка бегала то за кипятком, то за нюхательной солью, а на субботу были намечены съёмки возле входа в цветник, там экранная Клара Риттер должна была красоваться перед простыми обывателями, и на вокзале — Варе предстояло встать на подножку поезда, и посмотреть вдаль, в прекрасное будущее с литейщиком Трофимовым. Прекрасное будущее, к счастью, уже сняли на местном заводе и в клубе железнодорожников, так что в кадре должен был появиться Травин, но только со спины. Идти к Малиновской не хотелось, знаменитая артистка чуть что угрожала уехать к Эггерту в Крым, к Комарову в Сестрорецк или вообще в Германию к Питеру Остермайеру. После успеха «Коллежского регистратора», «Поцелуя Мэри Пикфорд» и с благосклонным вниманием Луначарского она вполне могла выбирать и режиссёра, и сценарий.