— Ну ладно. Так ты зачем, собственно, пришел, Петр Петрович? Я понимаю, что тебе очень трудно с нами. Так чем мы можем тебе помочь?

— Вот! Вот это разговор! — Журавель радостно разводил руками. — Мы же соседи, Лев Евгеньевич, и коллеги, а значит, нужно помогать друг другу!

Сущность разыгрывающейся комедии была ясна всем с самого начала. Журавелю был нужен металл для капитального ремонта. На химических заводах постоянно что-то горело, взрывалось, рушилось от коррозии, и монтажники хорошо зарабатывали на этих ремонтных работах. Вот только металла для этого у них не было. Весь металл в стране был фондовый и был только на нашем заводе. Продать или передать металл Торопцев не имел права. Но была уловка: металл проводился как заготовки, полуфабрикат и включался в выполнение плана по минимальной цене. Это был обман государства, уголовное преступление для обеих сторон, если об этом станет известно органам. Поэтому сделка тщательно и искусно маскировалась. И недостающие тонны включались в выполнение плана завода! Да кто в те времена не обманывал государство? Приписки, включение в выполнение незаконченного строительства, громкие доклады и рапорты о невыполненных делах в эту брежневскую эпоху стали принимать невиданные разрушительные масштабы. В 1976 году мы с женой и сыном отправились на своей машине из Джамбула в Караганду. На новенькой карте автомобильных дорог эта дорога была обозначена жирной красной линией. Дорога союзного значения. Мы выехали за станцию Чу, и через десяток километров асфальт кончился, а еще через двадцать кончилась и дорога. Мы пробирались по колдобинам проселков, в пыли, без дорожных знаков, объезжая временами бульдозеры, кое-где нагребавшие сухую землю под будущее дорожное полотно. Тысячекилометровая дорога союзного значения не была построена! Не действовали построенные по отчетам заводы, падали транспортерные галереи, сделанные с грубейшими нарушениями норм. Рассыпались дома, построенные из бетона с недовложенным, сэкономленным цементом. И беспрестанно ломалась вся наша техника, от гигантских печей до автомобилей и кофемолок.

Жить и работать вот так, во лжи и опасности, что кто-то донесет, необходимость поить начальство и многочисленных проверяющих, от Госгортехнадзора и Пожарного надзора до Госбанка, — всё это угнетало Торопцева. Он приезжал из поездок по вызову в Алма-Ату или обком партии взвинченный, вызывал меня и Гончукова.

— Нас обязали в недельный срок закончить главный корпус электродного цеха. Давайте, забрасывайте все остальные заказы, снимайте всех людей, чтобы за неделю всё закончить!

— Лев Евгеньевич! Так же нельзя. У нас завод, а не мастерская. Только-только начинаем добиваться ритмичности. Если будем дергать людей, больше потеряем. Ну, не сделаем за неделю, сделаем за две, переживут монтажники! Зато завод не сорвем с ритма.

— А кто в обкоме будет отвечать? Кто в Министерстве защитит завод? Там меня обязали… — начинал кричать Лев.

Мы молчали, и Лев помалу отходил, тяжело оседал на стул, махал рукой.

— Да я понимаю, что вы правы. Только… А, черт с ним, я и так обвешан выговорами, как бездомный пес репьями. Одним выговором больше… — помолчав: — Делайте как знаете, только главный корпус чтобы побыстрее… Тут мне анекдот рассказали… про директора. Приходит на завод новый директор, вызывает секретаршу, инструктирует: «Значит так, мой распорядок дня таков: с восьми до девяти — обход цехов, с девяти до одиннадцати — работа с документами и совещания с отделами. С одиннадцати у меня — сексуальный час». Сказано — сделано. В одиннадцать заходит к нему секретарша, запирает дверь и раз! — простынку на диван. Директор на нее вытаращился: «Что происходит?» — «Так Вы же сказали, что в одиннадцать у Вас сексуальный час!» — «Да не я, а меня будут употреблять! Быстро машину вызывайте, в горком партии еду!»

Вскоре Лев ушел с завода, преподавал в институте, а потом уехал. Его позвал дядя по отцу, старый профессор и холостяк, живший в Черкесске один в профессорской трехкомнатной квартире, декан тамошнего института. Жизнь в одной квартире с профессором не получилась, и Лев несколько лет мыкался, работал мастером на Ставропольском заводе прицепов, пока не заработал квартиру и не осел наконец в Кисловодске. В 2006 году мы с женой собрались на лечение в Кисловодск. Я узнал телефон Льва и позвонил ему.

— Э-э-ди-и-и-ик! — услышал я знакомый голос. — Вы приедете? Ой как здорово! Только не вздумайте снимать квартиру! Я вас сам поселю! И без разговоров! Я вам здесь всё покажу! А какие здесь горы! А какие здесь яблоки на базаре! А какой здесь воздух!

Лев постарел, приобрел небольшое брюшко, но не потерял оптимизма и восторженности. Он был на пенсии, но занимался своим любимым делом — преподавал сварочное производство в местном техникуме.

Если ехать по дороге из Кисловодска в Ессентуки, на двенадцатом километре, за Подкумком, влево ответвляется разбитая щебеночная дорога: она идет вверх, в предгорья по сухому оврагу. В трех километрах по этой дороге слева лежит Верхнеподкумское кладбище. Дожди здесь редки, но полоса жилистых желтых акаций цепляется корнями за каменистую почву и отбрасывает сквозистую тень на ржавую кладбищенскую ограду. Здесь много солнца, свежего ветра и тишины. Городской транспорт не добирается сюда, а таксисты из Подкумка запрашивают четыреста рублей. Здесь, в дальнем конце, возле самой акациевой полосы — могила Льва Торопцева. Человека яркого и увлеченного, пытавшегося весь окружающий мир заключить в свои объятья, но так и не сумевшего это сделать.

НИКОЛАЙ ФРАНЦЕВИЧ БЕРГЕР

1978 год. Ушел Торопцев, и завод остался без директора. Следом уехал в свои Желтые Воды Петр Иванович Богуславский. Теперь уже навсегда. К нам приехал новый управляющий трестом Николай Павлович Юрко, бывший директор Рудненского завода металлоконструкций. По случаю переезда в Алма-Ату и назначения на высокую должность Юрко украсил свой рот полным комплектом золотых коронок, отчего казалось, что когда он говорит, из его рта вылетает жаркое пламя. Обдавая этим жаром, Юрко долго уговаривал меня стать директором, но я был непреклонен. Считал себя инженером и не хотел поглупеть.

Я ужасно не люблю:

— Общений с высоким начальством. Думаю, что оно (высокое начальство) как-то инстинктивно чувствовало мою нелюбовь и тоже недолюбливало меня.

— Сидений на совещаниях и активах. Меня там одолевал сон, и я мучительно боролся с ним, иногда клевал носом.

— Вызовов в партийные органы. Этим партийным органам не следовало бы лезть в производственные дела. Все решения, которые они принимали, бесили меня своей некомпетентностью и хамовитостью. Обязать! Наказать! Выслушать на очередном парткоме! Понятно, что это зло неизбежное, но пусть они обязывают моих директоров.

— Приемов по личным вопросам. По мне, приятнее визит к зубному врачу, там орудия пытки не столь изощренные.

Поэтому я заявил Юрко, что согласен временно и безропотно исполнять обязанности, а Вы уж, Николай Павлович, найдите мне хорошего директора. Пока Юрко шарил по кадровым сусекам, я без оглядки занялся заводом. В партийные органы ездил наш партийный секретарь, и там его постоянно спрашивали, когда же у вас там появится директор, а то некого обязывать и наказывать. Завод развивался медленно, и нужно было придумывать какие-то способы для роста. Руки у меня были развязаны, наказывать меня было нельзя, потому что я временный, и мы с Гончуковым пустились в рискованные эксперименты. Делили большие цеха на участки и бригады, давали им посильные планы, и они их начали выполнять! Вместо подробного нормирования операций, непонятного рабочим и нелюбимого ими, вводили разработанные нами самими нормативы, и рабочие заработали с воодушевлением. В общем, нарушали принятые и обязательные руководящие указания. Но завод постепенно и неуклонно наращивал выпуск конструкций, и уже скоро должен был выйти на выполнение плана. Юрко приезжал и, как Змей Горыныч, изрыгал на меня золотое пламя своего гнева. «Вы тут с Гончуковым нарушаете социалистическую дисциплину! Вы оба ответите! Кто вам разрешал устанавливать какие-то планы? Есть только один ПЛАН — Государственный! Есть Государственная система нормирования труда и Государственные расценки!» Но завод прибавлял, мы отказались от наркотической привычки к полуфабрикату, и Юрко ругался только для проформы.