Я набрала номер Хосе Куаутемока, хотя знала, что в это время он не сможет ответить. Мне было все равно. Я рада уже тому, что он потом увидит пропущенный звонок и обрадуется. После шестого гудка переключилось на голосовую почту. «Я скучаю по тебе, я скучаю по тебе, я скучаю по тебе», — проговорила я и повесила трубку. Я и вправду безумно скучала.

Ты ценил кинематограф и фотографию как лучшие способы выразить человеческую сущность. Но вследствие какого-то засевшего в тебе пережитка индейской культуры тебя пугала мысль о том, что на экране и на снимках могут быть и мертвые к настоящему моменту люди. Актрисы времен твоей юности, которым ты и твои сверстники посвящали сеансы рукоблудия, теперь превратились в плесень, в корнеплоды. И вид их, прекрасных и цветущих, запечатленных алхимической силой нитрата серебра, страшно тебя тревожил. Этой тревогой ты, кстати, заразил и моего брата. «На фотографиях остается доля секунды — навечно. А мне интересно знать, что они делали за пять минут до и через пять минут после».

Когда его собирались фотографировать, Хосе Куаутемок тщательно изучал обстановку. Он хотел запомнить каждую деталь непосредственно предшествующего снимку мира. Куда он пойдет потом, в каком направлении дует ветер, кто нас окружает, что на нас надето. Для него фотографирование было серьезным ритуалом, мгновением, которое не должно пройти незамеченным.

Ты был прав, папа. Фотографируясь, нужно всегда четко осознавать контекст. Нельзя просто так, с бухты-барахты, жать на кнопку. Запечатленный миг будет представлять нас после смерти. Он будет рассказывать, кто мы такие и — в некоторых случаях — что у нас внутри. Этому в первую очередь нужно учить будущих фотографов: пониманию значения мига. Если бы я занимался фотографией, я бы не меньше внимания уделял фиксации обстоятельств, чем выстраиванию кадра.

В ящиках твоего стола я нашел четыре твои детские и юношеские фотографии. На самой старой ты в лесу. Там тебе, наверное, лет шесть. По обычаю твоего народа, на тебе холщовые штаны и рубаха. А еще сандалии и шляпа. На заднем плане пара овец. Заметно, что бабушка специально нарядила тебя в новое. Видимо, это было большое событие для твоих родителей. Снимок сделал наверняка один из студентов-антропологов, что изучали в те времена горные общины. Дедушке это не очень-то нравилось: «Что мы им, зверушки, чтобы нас изучать?» Этим типам с их фотоаппаратами, блокнотами, бестактными вопросами, приторными манерами и нарочитой вежливостью нельзя было доверять. Поэтому сам факт существования этой фотографии — такой умышленной, такой симметричной, с таким безупречно одетым тобой — удивителен. Почему твои родители разрешили тебя сфотографировать?

На второй фотографии ты стоишь рядом с младшей сестрой. Она плачет. А ты, восьмилетний, смущенно смотришь в камеру. Видимо, вас что-то напугало. Бабушка с дедушкой не помнят, где и когда было сделано это фото. Позади вас виднеются домики, рассеянные по равнине. Дедушка говорит, что в таком месте не бывал. Я пытался его найти — не получилось.

На третьей ты сидишь на краю пропасти. Это место я как раз нашел, недалеко от вашего дома. Тебе, наверное, лет десять, а пропасть явно глубокая. Одно неосторожное движение — и тебе конец. Этот снимок — как метафора тебя: вечно на грани. Дедушка утверждает, что снимал мой двоюродный брат Хасин-то, одноразовым фотоаппаратом.

На четвертой ты, в серых брюках, белой рубашке и черных туфлях, стоишь в центре Пуэблы. Тебе примерно шестнадцать. Твой отец отлично помнит, как ее сделали: на полароид. Вы еще удивились, как быстро проявляется изображение. «Десять песо стоила», — вспоминал дедушка. Целое состояние для вас, но и повод был: вы праздновали твое поступление в педагогическое училище.

Почему-то ты никогда не показывал нам эти фотографии, единственные материальные следы твоего детства. Признаюсь, я был взволнован, увидев тебя в атмосфере бедности и безнадеги, ведь именно там ты и рос. Мне даже захотелось съездить к брату в тюрьму и показать ему снимки, но потом я передумал. Дурной тон — возить убийце фотографии убитого.

Какими бы получились снимки Хосе Куаутемока за пять минут до убийства и через пять минут после? Что изменилось бы в его выражении лица? Можно бы было усмотреть какие-то намерения в его жестах? Насколько радикально они бы отличались? Я точно знаю одно, папа: обаятельный и веселый Хосе Куаутемок, которого я знал, сгорел в том же костре, что и ты. В тот день мне пришлось разом схоронить двух покойников.

Мясной и Морковка решили, что будут поджидать поблизости от душевых и, когда белобрысый намылится, бросятся на него, как пираты на абордаж. Главная загвоздка — найти оружие. Ролекс выдал им две суперострые заточки, способные рассечь связки, разрезать мышцы, разрубить кости и вообще прошпилить человека насквозь. Сделаны они были из арматуры, и тот, кто их сделал, дело свое знал. Стоящая вещь. Помещались в ладони, но при надобности дошли бы до самого сердца. Другая проблема: в душевых ты только нагишом не вызовешь подозрений. Но куда тогда спрятать заточки? Заранее под плитку — не вариант. В полотенце — тоже не вариант. Надзиратели как раз для того полотенца и перетряхивают, чтобы никто ничего в душевые не проносил. И руки на входе нужно подымать и показывать. Надзирателя тоже не подкупишь, потом хлопот не оберешься. Да и Ролекс предупреждал: молчок, а то самих положим.

И тут Морковку осенило: «А если в жопу спрятать?» Мясной только посмеялся: «Сам себе суй. Ты-то привыкши. А я ни хрена себе туда совать не собираюсь». Морковка не отставал: «Мы их в чехлы упакуем, в перделку запустим и в душ. Булки сожмем, чтобы не выскользнули раньше времени. Никто и не заметит». Это Мясного все равно не вдохновило: «А давай ты заточку спрячешь, а я лучше его держать буду, пока ты режешь». Куда там. Хосе Куаутемок тот еще бугай, его вдвоем валить требуется. «Не, тогда другой способ искать надо. Не стану я тут, как пидор, с заточкой в жопе разгуливать».

Однако на следующее утро Мясной передумал: «Все же неплохая мысль, если разобраться». Морковка улыбнулся. У него плохих и не бывает. Он же не один день думал, как им подобраться к Хосе Куаутемоку, не вызывая подозрений. А кто станет подозревать двух голых мужиков в душевой?

Стали кумекать, как изготовить чехол, чтобы не повредить свою анисовку острыми заточками. Если чехол прорвется — прощай навсегда возможность посрать без душераздирающих воплей. От одной мысли, что острие прорвет их нежные внутренности, убийц пробрал озноб. Деликатный это вопрос для настоящих мужчин. Мясной никогда не мог понять, как это одному мужику может нравиться, что другой его имеет. Нет, нет и нет. Нот гуд. Если насильно, как их тогда в первый день отсидки, то понятно. Но добровольно?