Хосе Куаутемок зашел в камеру, взял полотенце и потопал в душ. Мясной и Морковка кинулись вставлять свои смертельные суппозитории. Хранители эту спешку засекли. Один шепнул Хосе Куаутемоку: «Гляди в оба, кореш, вроде на изготовку встали». Да тут даже не в оба, а в четверо глядеть надо.

В раздевалке он снял робу и аккуратно сложил на скамейке. Завернулся в полотенце и пошел к душевым. На входе надзиратели его проверили. Ничего. Никакого оружия, ни заточки, ни розочки, ни куриной кости, ни заостренной до отказа зубной щетки. «Проходи». Отправился прямиком в свой, последний у стенки. Оттуда панорамный вид открывался. Открыл кран, уповая на чудо — теплую воду. В душевых было еще три человека. Все трое сосредоточенно намыливались. Нет, точно не эти. Но вот еще два мазерфакера зашли, незнакомые. Один хранитель издалека сделал ему знак подбородком.

Новые два тукана разошлись по двум разным кабинам. Как и Хосе Куаутемок, открыли воду и стали делать вид, будто ждут, пока нагреется. При этом переглядывались, как голубки в медовый месяц, пока Мясной не кивнул едва заметно. Тогда оба потянули за веревочки и извлекли из задницы заточки.

Спрятали в ладонях и стали дальше делать вид, будто моются. Через некоторое время уже Морковка подал знак Мясному: настал момент уан-ту-фри. И на фри они с заточками наперевес бросились в атаку.

Триста раз

Триста раз я просил тебя перестать, а ты триста раз срать на это хотела. Триста раз умолял прекратить кокетничать, а ты срать на это хотела. Триста раз просил не встречаться с ним, а ты триста раз срать на это хотела. Триста раз пропадала с ним, а на меня срать хотела. Триста раз ты меня не слушала. Триста раз — это много. Правда много. Но ты срать хотела.

Поэтому пришлось триста раз ударить тебя ножом. Чтоб ты поняла наконец, что я чувствовал, когда ты на меня плевала, когда я просил тебя больше с ним не знаться, я ведь все равно что умирал каждый раз, как ты бралась за старое. Я погрузил в тебя нож столько же раз, сколько раз ты погружала меня в отчаяние.

Триста ударов ножом, любимая, и больнее от них мне, чем тебе.

Хуан де Дьос Ребольедо Мартинес

Заключенный № 73456-9

Мера наказания: тридцать пять лет лишения свободы за убийство

Проснувшись, я обнаружила сообщение в ватсапе: «В три часа обедаем в „Ле Кюзин“». Моралес знал, что я полностью в его власти, и даже не спрашивал, удобно ли мне, могу ли я. Но как сказал Педро: «Подыгрывай». Рано или поздно я найду выход. По крайней мере, я жила этой надеждой.

«Ле Кюзин» был одним из любимых ресторанов Клаудио, и недалеко от офиса: он часто обедал там с партнерами. Пан-чито наверняка это было известно. Он, гад, точно не просто так выбрал место. Я ответила: «Мы можем еще где-нибудь пообедать?» — и получила в ответ категорическое: «Нет. Жду тебя там». Вот ведь козел. Правильно говорят, кто владеет информацией, тот владеет ситуацией. А у него информации обо мне — тонны.

Делать нечего, нужно идти. Утром Клаудио уехал в Монтеррей. Хоть не встречу его там. Позже мы созвонились, и я вскользь обронила, что обедаю в «Ле Кюзин» с Педро, Хулианом и тюремным начальством. Он, миляга, посоветовал мне улитки с трюфелями. Даже не спросил, кто там еще будет.

На свидание с Моралесом я собиралась надеть самое простецкое и мешковатое платье из всех, что у меня были. Могла бы — вообще нарядилась бы в костюм курицы, как у зазывал в «Чокнуцыпе». И никаких водных процедур — я хотела вонять и отталкивать. После завтрака специально не почистила зубы в надежде, что бактерии сделают свое дело и изо рта у меня запахнет, как из помойки. Говорить намеревалась тягомотно и глупо, как можно менее увлекательно. Хотя это вряд ли поможет. Моралес нацелился на мою задницу, а не на мое красноречие.

«Ле Кюзин» был до нелепости дорогим рестораном. Вот в таких местах и случаются power lunch — где все по-дурацки напыщенно, клиенты обязаны быть в костюмах и галстуках, официанты одеты в униформу, на столах лиможский фарфор, приборы «Кристофль», фужеры «Сент-Луис» и ажурные скатерти из Брюгге. Находился он в финансовом квартале проспекта Реформа и принадлежал, поговаривали, лидеру профсоюза работников нефтяной промышленности. Рабочий класс служит правому делу.

Я чуть не позвонила Хулиану рассказать про приглашение Моралеса. Я была уверена, что, в отличие от Педро, он скажет: «Не ходи». Нельзя соваться в волчью пасть. Панчо учует мой страх и начнет меня обрабатывать. И не успокоится, пока не выжмет до конца — в сексуальном, а может, и в финансовом плане. Ему точно всего будет мало. Действовать нужно крайне осторожно. Я отправлялась в самую опасную часть Мексики, замаскированную под роскошный ресторан.

Я специально опоздала на десять минут. Не хотела прийти первой, сидеть одной и быть мишенью для любопытных взглядов. Хостес я сказала, что меня должен ожидать сеньор Моралес. «А, дон Франсиско? Прошу сюда». Не к добру это.

Мы прошли весь ресторан и остановились у дальнего столика. На ходу я старалась углядеть знакомых Клаудио. Если кто-то из них меня перехватит, нужно разговаривать как можно резче: «Прости, меня ждут. Рада была видеть». При виде меня Панчо поднялся. «Ваша гостья, дон Франсиско», — объявила хостес. Моралес поблагодарил легким кивком. Я с довольно приличного расстояния протянула руку, чтобы избежать любой попытки приветственного поцелуя. Он предложил мне сесть рядом с ним, но я уселась напротив, спиной к ресторанному залу. Столик стоял в углу, его хорошо было видно с разных сторон, а я не хотела, чтобы меня заметили, особенно если Моралес примется гладить мою руку или, чего доброго, захочет поцеловать.