Мама всегда торопилась. Быстро уходила и еще быстрее возвращалась, чтобы ты не настиг ее где-нибудь на улице. Я задавался вопросом: не успела ли она в этих стремительных вылазках изменить тебе? Вынужденная вечно опасаться твоих засад, она, должно быть, основательно развила навыки ускользания. Она прекрасно знала твой вспыльчивый характер и понимала, что ты, узнай об измене, свободно мог убить и ее, и любовника. Могла ли она пойти на риск?

Я взялся шарить по ее ящикам с еще большим нетерпением, чем по твоим. Нашел только письма от родителей и открытки от испанской родни. Любовником или даже просто тайным поклонником и не пахло. Я был убежден, что под ее покорностью таились жаркие страсти, не хуже, чем у Анны Карениной. Но, сколько ни рылся, в ящиках больше ничего не нашлось.

Однажды я в шутку спросил у одной сотрудницы в офисе: «Где женщины прячут письма от любовников?» Она посмотрела на меня и улыбнулась. По улыбке этой замужней дамы я понял, что она изменяет или изменяла мужу. «В коробках из-под обуви. У нас их столько, что ни один мужчина не сумеет подступиться». У мамы были десятки обувных коробок (видимо, ты компенсировал свое скотское отношение, заваливая ее туфлями. Вы двое прямо-таки идеально вписывались в стереотип. Прекрасный способ смыть вину, что и говорить). Итак, я начал обыскивать мамину гардеробную. На успех не слишком надеялся. Но моя подруга была права: внутри очередного сапога лежал носок, а в него оказались завернуты шесть любовных писем.

Снова унижения на входе в тюрьму перед супружеским свиданием. Неоправданные досмотры, вымогательство, провокации. По-видимому, стратегия, чтобы вынудить меня арендовать люкс в отеле «Уэстин». Заплатить было бы проще всего, но я решила не уступать. Они меня не сломят — могут сколько угодно угрожать осмотром вагины на наличие наркотиков или шантажировать видео с камер наблюдения, запечатлевших мою измену. Все это — понты с целью запугивания. Я наивно полагала, что, видя мою несгибаемость, на третий или четвертый раз они утомятся и оставят меня в покое. Но я ошибалась. В тюрьмах никогда не перестают запугивать — наоборот, не жалеют на это новых сил.

Я полтора часа проходила кордоны безопасности. Отпечатки пальцев, фотографирование, ожидание в серых офисах, забитых пыльными бумагами, презрительные взгляды, сальные замечания, насмешки. Девочка из хорошей семьи строит из себя прожженную, но они попрожженнее меня будут. Они стремились переполнить чашу моего терпения, измывались как могли. У меня на лбу было написано «деньги», и они не собирались отступаться, покуда не выдоят меня. Наконец меня провели в комнатку для свиданий — нарочно самыми мерзкими путями. Десятки заключенных пожирали меня глазами. Я решительно шагала вперед, стараясь не обращать внимания на вульгарные выкрики и попытки меня облапать. Надзиратели не считали нужным скрывать, что меня мучают специально: «Эх, беляночка. Вот что бывает, когда не идешь навстречу».

Они ушли, а я осталась стоять у порога той же комнаты, что в прошлый раз. Из-за проволочек наше время перенеслось с одиннадцати на двенадцать. И женщины в этот раз были новые. Одна — совсем юная и с двумя маленькими детьми, примерно года и двух с половиной лет от роду. Самой ей вряд ли было больше восемнадцати. Красивая, изящной формы лицо, янтарные глаза. Она вежливо поздоровалась: «Добрый день, сеньора. Как поживаете?» — «Хорошо, — ответила я и перешла коридор, поболтать с ней. — Как тебя зовут?» — «Дайан». Мне в моей буржуазной голове послышалось «Диана». «Как принцессу?» Она рассмеялась и помотала головой. «Все так спрашивают, — сказала она. И произнесла по буквам: — Д-а-й-а-н». Я улыбнулась. Детей звали Моррис (я думала, Морис) и Пиер (я думала, Пьер). Это я заключила из татуировок у нее на предплечьях. Она пришла к мужу, осужденному за вооруженное ограбление. «Он вправду виновен?» — спросила я. «Вообще-то, да. Его повязали, когда он на светофоре часы у одного старпера снял. Детей-то кормить надо. — Тут она увидела мужа издалека: — Вон он идет». Такой же молодой, как она. Тщедушный, смуглый, гладкие волосы. Он приветливо поздоровался: «Добрый день». Я представилась: «Марина, очень приятно». Он пожал мне руку: «Йон Карлос, рад познакомиться, сеньора». Они с детьми вошли в комнату и закрылись. Три минуты спустя раздались стоны Дайан.

Йон Карлос принадлежал к огромной армии оборванцев, грабящих людей в пробках. Таких, по мнению моих одноклассниц из католической школы, следовало расстреливать.

«Нужно изничтожить эту прорву воров, убийц и насильников. Иначе в нашей стране никогда ничего не будет», — высказалась одна на встрече выпускников. Большинство — кроме меня и еще двух девочек — согласилось. Левачки-бунтарки — так нас обозвали. Мне стыдно признаваться, но, когда сумочку попытались вырвать у моей мамы, я тоже предложила убивать таких на месте. Без суда, без защиты, без раздумий. Казнить, как только попадутся с поличным. Нулевая толерантность. Теперь я сгорала от стыда при одной мысли об этом. Фашизм живет внутри нас помимо нашей воли.

Пришли еще четыре женщины. Две сразу же юркнули в комнаты. Видимо, их смущало мое присутствие. Третья слегка кивнула мне, а четвертая посмотрела с вызовом. В ее глазах сверкнула ненависть. «Здравствуйте», — сказала я. Она и не подумала ответить, прошла внутрь и хлопнула дверью.

Хосе Куаутемок появился через несколько секунд. Он видел последнюю сцену. «Не обращай внимания, — сказал он. — Наверное, ей устроили на входе». Если бы он знал, что устроили мне. Мы зашли в комнату. Несмотря на диснеевско-львиные пледы, обшарпанные стены и матрас на полу, я тысячу раз предпочла бы ее люксу.

Мы легли. В этот раз я не брала с собой презервативы и не мучилась параноидальными раздумьями о венерических болезнях. Я доверяла ему. Точка. Мы быстро разделись. Хосе Куаутемок сосредоточился на моих грудях. Он языком обводил соски по кругу, а потом нежно посасывал их. Я чуть не кончила уже от этого. Раньше такого не случалось — у меня не очень чувствительная грудь. Да, мне нравилось, когда ее ласкали и целовали, но не до оргазма. Что меня так возбуждало? Обстоятельства? Адреналин? Или секрет в любовных умениях Хосе Куаутемока?