– И вот однажды я зашел к Иону навестить его. В тот день, не переставая шел дождь... холодный и противный. Я увидел Иона, лежавшим рожей в грязи. «Дружище, – спросил я его. – Что с тобой стряслось?» Я решил, что его избили и ограбили. Но нет. Это было дело рук Найджела. «Господи, – изумился я. – Что же ты такого наговорил ему?» Он посмотрел на меня по-овечьи. «Я не думаю, что могу рассказать тебе об этом». «Ты лучше все же расскажи, дружище, – сказал я ему. – Я не хочу узнать об этом от него». Он кивнул, и я увел его из-под дождя. Тай не было дома, и я сидел перед камином, греясь и глядя на огонь. Однако старина Ион не мог и минуты высидеть на месте. Он бегал по комнате взад-вперед так быстро, что его попугай вывихнул шею, наблюдая за ним. При каждом звуке, доносившемся с улицы, он подпрыгивал на три фута.

«Ты бы лучше поскорее выложил мне все, – заметил я, – а то у меня еще случится припадок».

Тогда он подошел, встал передо мной, и по его лицу я понял, что дело вовсе не шуточное.

«Я боюсь сказать тебе, – начал он. – Я боюсь, что ты возненавидишь меня, как Найджел. – Он сорвался. – Я не выдержу этого, Крис. Они все против меня. Но если и ты... – Он обхватил голову руками. – Я не знаю, что я сделаю».

Я взял его руки в свои и сказал: «Не тревожься, приятель. Ничто не сможет встать между такими добрыми друзьями, как мы с тобой. Плюнь на всю эту чепуху. Так в чем дело?»

«Я сказал ему. – Он шмыгнул носом. – Я сказал Найджелу, что хочу спать с тобой».

Сам не знаю почему я начал смеяться: это определенно было не смешно. Ни капельки. Я понял тогда, что Найджел прав относительно Иона, по крайней мере, в одном отношении. Чего бы ему не хотелось, он протягивал руку и брал это. Неважно, что это было. Что-то полезное или вредное: для него было абсолютно безразлично. В этом он был настоящим ребенком.

– Он был, хотя и безответственным, но чудесным малым, наш Ион. Он начинал день с пригоршни амфетамина, запитой стаканом джина. Потом следовала щепотка кокаина, немного морфия, одна-две пилюли ЛСД или, если эсида не было под рукой, Ти-Эйч-Си, а под конец – таблетку-другую кодеина.

– Я знаю, что кажется невозможным, будто человеческое тело может выдержать такое издевательство над собой. Так что не приходилось удивляться тому, что в студии он был неспособен извлечь что-либо путное из своей гитары и только твердил, всхлипывая: «Но ведь я играл это только что, все было как надо... они слышали. Спросите их. Разве магнитофон не работал?» Однако кроме него там никого не было.

– Зато в другой день именно он выручал нас в студии... Мы топтались на месте, тыкаясь безт олку то туда, то сюда, а он появлялся и буквально в течение считанных минут все было тип-топ. Это без конца доставало Найджела. В таких случаях он весь становился белым от злости, отворачивался и с размаху бил кулаком о стену. Да. У него варил котелок, у нашего Иона.

– Но даже это не могло предотвратить превращения раздражения и злости в ненависть. К тому же в присутствии Тай, а она всегда была у него за спиной, Ион чувствовал себя гораздо смелей и уверенней, чем в одиночку. И, как я теперь подозреваю, она поддерживала его даже когда знала, что он не прав, только за тем, чтобы побольней уколоть нас и заставить бояться невесть чего.

Крис весь дрожал. Пот ручьями стекал по его телу. Дайна держала его совсем близко от себя, сжимая плечи пальцами, точно это могло удержать в нем уцелевшие остатки жизни. Его веки безвольно трепетали.

– Не останавливайся, – резко приказала ему Дайна. – Крис, я хочу знать, как умер Ион.

На месте его глаз приоткрылись узенькие щелочки.

– Ион, да. Как умер Ион. – Он глубоко вздохнул. – Как ни кружи, мне кажется, Америка стала последней каплей. Мы приехали сюда на первые гастроли в шестьдесят пятом... зимой. Я отлично помню отвратительную погоду. В Англии нас знали все, а в Штатах к тому времени, когда мы прилетели в Нью-Йорк, только на одной радиостанции крутили наши вещи. На некоторых площадках мы выступали как основная группа, но большую часть времени поддерживали каких-нибудь звезд и играли первыми, в то время как публика еще только собиралась в зале. Мы видели перед собой много пустых мест... это было серьезное испытание для всех нас.

– Ион ныл и визжал на протяжении всего турне, и нам пришлось нанять человека, следившего за тем, чтобы он не удрал. Он делал нашу жизнь еще более мрачной все это время. Не хотел слушать ни Бенно, ни кого-либо из нас, когда мы пытались втолковать ему, что Америка есть Америка, и нам не обойти ее стороной, если мы хотим стать группой мирового масштаба. «Мне наплевать на то, достигнем ли мы уровня „Битлз“ или „Стоун“!» – кричал он. Однако мы-то знали, как обстоит дело. Ему было не наплевать... и очень сильно не наплевать. Просто он проникся отвращением и ненавистью к Штатам. Он ненавидел эту страну больше, чем что-либо иное. Она была слишком большой, слишком требовательной... и слишком холодной и безразличной по отношению к нему, чтобы он чувствовал, что у него есть шанс завоевать ее.

– Наконец, слава богу, гастроли завершились, и мы полетели обратно в Лондон. Во время полета мы не обменялись обо всем этом ни единым словом, но я чувствовал, что в наших мозгах что-то происходит. Ситуация стала просто невыносимой... И вот, когда мы вернулись в Англию, пошло-поехало. Мы думали, что хуже уже не может быть... Ион вдруг начал нести околесицу насчет того, что ему вообще не стоило затевать всю эту историю с группой... он говорил, что мы извратили его понятие о музыке.

Зубы Криса застучали от холода. Дайна развернула его лицом к себе и обняла, шепотом на ухо, уговаривая его продолжать.