Я могу представить, – сказала Дайна.

– Нет, не можешь. Ты родилась и выросла в Нью-Йорке. Что, кроме него и Лос-Анджелеса, ты знаешь об Америке? О, да, возможно, ты видела Чикаго и, даже, побывала разок в Атланте. Но вся остальная территория страны существует для тебя только в книгах и фильмах и на картах.

– Но, Мэгги, – начала Дайна. – Я была в...

– Не имеет значения. Это не то же самое, что жить там. Понимаешь? – В ее голосе послышалась внутренняя боль. – Я жила, точно запертая в черном гробу, в унылом, медленном, неменяющемся мире. Ты даже близко не можешь себе представить, что музыка значила для меня.

– И вот здесь, – продолжала она. – Ты знаешь, проснувшись утром, я минут по десять убеждаю себя в том, что это не сон. Что, открыв глаза, я не увижу школьные вымпелы, сиротливо висящие на стене у меня над головой или мой свитер «чир-лидера» [6] , наброшенный на спинку расшатавшегося деревянного стула, отданного мне дедом. – Она сцепила пальцы, выгибая их вверх и вниз. – Если б я не покинула Сент-Мэри тогда, то не решилась бы на это вообще никогда. Поэтому я убежала оттуда без оглядки и очутилась здесь.

– Мы все бегаем, – дружелюбно заметила Дайна. – Все, кто занимаются тем же, что и мы. Мы гоняемся за золотой лентой, накинутой через плечо – символом успеха. Только вся беда в том, что пока мы с тобой, кажется, бежим на месте.

Мэгги улыбнулась.

– По крайней мере, это помогает нам сохранять форму.

Теперь пришел черед Дайне рассмеяться. – Ты не дорассказала. Чего же случилось на вечере?

Мэгги вновь усмехнулась.

– Мы встретились: Крис и я, – она подняла вверх худую руку, подражая движениям балерины. – И я победила.

– Ты шутишь!

Мэгги покачала головой.

– Вначале я держалась чертовски надменно. Я слышала, какими непрочными бывают отношения, которые завязываются на подобных вечеринках, поэтому...

– Восхитительно, – прошептала Дайна.

– Да! – Мэгги заговорила тоном представительницы английского высшего света. – Однако пустая болтовня, в конце концов, надоедает, – она хихикнула. – И мы ушли.

Это было начало и через неделю она вместе с Крисом переехала в дом в Малибу, где пронзительные крики чаек вплетаются в сонное шуршание прибрежных волн, женщины с отвисшими грудями бегают по пляжу в поисках встречи с какой-нибудь знаменитостью, а глубокой ночью слышны тихие низкие голоса китов.

– Черт возьми, но этот козел заслужил, чтобы ему дали пинка под зад, – сказала Мэгги, отпивая из своего стакана. – Хорошо, что ты избавилась от него, Дайна. Полагаю, что могу объяснить теперь, почему он мне никогда не нравился.

– Не нравился?

– Я относилась к нему с подозрением. Его политические взгляды... Не знаю. Этот альтруизм, слишком чистый, для того чтобы быть настоящим. У него хорошо подвешен язык... даже чересчур. Марк мог бы говорить о своем где и с кем угодно.

Дайна кивнула.

– Именно поэтому, надо полагать, он был способен даже стрелять в людей в Южной Азии.

– Как его фильм? Уже почти закончен?

– Думаю, что так. Перед возвращением сюда он как раз занимался накладыванием последних штрихов. Стрельба закончилась, и у него появилось время для..., – судорожным движением она схватилась за стакан.

– Погоди, – сказала Мэгги, – Дайна, я подолью еще. – Забрав пустой стакан из рук Дайны, она взялась за бутылку. – Извини, у меня такой беспорядок, но когда Крис работает в студии, все идет вверх тормашками.

– Как дела с новым альбомом? – спросила Дайна, принимая стакан.

Улыбка на лице Мэгги растаяла так же быстро, как появилась.

– Пока трудно сказать. Там по-прежнему полная неразбериха. Когда они собираются в студии, то постоянно возникает множество прений и тому подобных вещей. Напряжение очень велико, а некоторые из них... все так же безответственны, как и прежде. Естественно, это дело Криса «заводить» их и следить, чтобы работа продолжалась. – Она плюхнулась в глубокое кресло и, прижав стакан к щеке, на мгновение закрыла глаза.

В комнате было довольно темно, даже несмотря на свет нескольких ламп, стоявших в разных углах. Снаружи доносился тихий шелест волн, но в самом доме царила полная тишина. Мэгги, сидевшая абсолютно неподвижно и крепко зажмурившая глаза, казалась неживой. Дайна отвернулась, ее взгляд упал на персидский ковер, лежавший на полу, весь покрытый замысловатыми узорами синих, зеленых, коричневых и черных тонов. Стены комнаты были покрыты ровным слоем умбры, [7] однако их однообразие нарушалось подлинниками Кальдера, Лихтенштейна и, совершенно неподходящего к обстановке, Утрильо. У противоположной от Дайны стены располагалась чудовищная студийная стереосистема, включавшая в себя катушечную и кассетную деки, а также пару огромных колонок четыре фута высотой каждая.