* * *

Очень страшно было затевать этот разговор. Но, если я хочу значить что-то уже сейчас, а не через двадцать лет, то надо мне чего-то предпринимать! Самборский меня прикроет, с ним все обговорено, но… всё равно, страшно! Хоть и называют это время Галантным Веком, в случае чего никто миндальничать не станет! Тот человек на площади, которого мы видели зимою во время торговой казни, наверняка мог бы подтвердить!

Но говорить надо, причём нельзя это дело затягивать. Не сегодня-завтра государыня начнёт вызывать моих воспитателей — и Протасова, и Самборского, — и расспрашивать их про моё поведение за время её отсутствия. И они явно много чего порасскажут — как резко я изменился, как не желаю больше общаться с родителями, как почти перестал играть с сёстрами и с Костей; что я вдруг резко позабыл французский и немецкий язык, которые понимал еще в четырехлетнем возрасте, и еще кучу всего, что я сам за собою не замечаю, но зато прекрасно всем видно со стороны. Нет, лучше уж, пусть узнает от меня, чем от других людей, в сопровождении неизвестно ещё каких комментариев.

И, выбрав время, когда государыня отдыхала после обеда, я, с позволения Протасова, отправился к ней.

Императрица оказалась в беседке; она пила кофе в компании двух немолодых дам.

Взойдя по гулким деревянным ступеням в открытый летний павильон, напоённый запахами я, не очень-то представляя, как себя вести, первым делом неловко поклонился.

— О, молодой человек, к нам пожаловал! Проходи, миленький, ближе! — отческим тоном приветствовала меня дама, бывшая, пожалуй, самой пожилой из всех; на её открытом лице с добрыми глазами читалось искренняя привязанность к тому мальчику, чьё тело я занял несколько месяцев назад. — Да что ты встал, проходи же к нам!

— Дичится он, — заметила другая дама,с длинным носом и вытянутым лицом. — Отвык, видать, от дамского общества, пока мы по Тавридам разъезжали!

И у той, и у другой дамы я заметил на груди одинаковое украшение — бриллиантовый вензель в форме буквы «Е», со стилизованной короной сверху.

— Подойди, Сашенька, поздоровайся с Марьей Саввишной и Анной Степановной — покосившись на товарок, с улыбкой произнесла Екатерина. — Чаю будешь? У нас варенье земляничное, твоё любимое!

— Благодарю покорно, — ответил я, сам пытаясь при этом улыбнуться. — Мне бы с ва…тобою поговорить, ma grand-mere, но только тет-а тет!

— Ой, ну ты подумай! — добродушно восхитилась та, которую звали Марья Саввишна. — У него нынче секреты появились! Неужто сердечные? Совсем вырос уже, жених стал!

— Ну, Марья Саввишна, раз молодой человек настроен секретничать, так нечего и мешаться тут нам, кошёлкам старым — откликнулась Анна Степановна. — Пойдем лучше, кости разомнём, а то я от этой дороги по сю пору больная!

— Да пойдём, пойдём, я же супротив не говорю! — ответила та, — нам идти? — уточнила она, глядя на императрицу. Екатерина кивнула, и дамы, поднявшись, выполнили церемонные реверансы и, накинув шали, отправились прогуляться по замечательному коломенскому саду, ещё не утратившему цвет своих ветвей.

Мы остались с Екатериной одни, если не считать пары лакеев и «кофешенка», стоявшего чуть в отдалении с готовым кофейником и сервировочным столиком. Но, слуг тут в расчёт не принимают.

— Так что же тебя беспокоит, дитя? — участливо спросила Екатерина.

Ну, была, не была!

Глава 9

Делаю глубокий вдох… ну. поехали!

— Меня, с болезни моей, начали вдруг посещать престранного рода видения. Бывает, вдруг во снах я как будто начинаю видеть будущее! Я говорил на сей предмет с Андреем Афанасьевичем, и он считает, что это проявление Божией ко мне благодати!

Выслушав всё это, Екатерина смотрела мне в глаза с нарастающею тревогою. Похоже, что услышанное ей очень не понравилось, и, признаться, я её очень хорошо понимал. Ни одному нормальному человеку слово «видения» ни о чём хорошем не говорит. Эх, надо было как-то по другому…

— Как ты говоришь, Саша? Видения?

Серые глаза императрицы буквально впились в мое лицо.

— И что же ты видел? Расскажи, дитя моё!

— Я видел, что турки объявили нам войну. Посланника нашего, Булгакова, заточили в Семибашенный замок, а на брегу Золотого Рога выставили бунчук! По их правилам это значит объявление военного похода… Уже скоро, в этом году сие будет!

Лицо Екатерины будто бы окаменело. Тяжелый подбородок стал ещё твёрже, прорезав складки от крыльев носа до кончиков рта, а серые глаза налились сталью.

— Действительно, друг мой, дела наши на Юге теперь непростые. Очень в Стамбуле не рады тому, что на Чёрном море мы утвердились. Князь Потёмкин там вовсю города строит, порты, гавани, флот на воду спускает… Жаль, не видел ты ни Кременчуга, ни Херсона — замечательные города! Но, турки, конечно, бесятся — им всё это, как ножом по горлу!

Екатерина поморщилась, как от зубной боли.

— И берлинский, и лондонский кабинеты султану нашёптывают, пропозиции разные делают, чтобы с нами рассорить. Нам же сиё ни к чему! Переговоры с султаном ведутся, даст Бог, всё сладится. Мы теперь уступаем им всячески. Бесплатно дали крымскую соль, вывели войска свои из картлийского царства. Воевать мы с султаном не собираемся, хоть и готовимся к сему ежечасно!