— Физически — да. Только. — Это опасно.

Какой-то шепот в глубине моего сознания говорит мне об этом. Говорит мне, что отдать свое тело в руки врача — это наркотик, который приведет туда, куда я и не предполагала. Но моя потребность доминировать над ним берет верх над этим голосом. Разбивает его в пух и прах. Он хочет моего доверия, и внутри меня звучит незнакомый призыв отдать его ему. Только этому мужчине. Полностью.

— Только… — Говорю я, когда он позволяет мне оторваться подышать воздухом. — Я не… Я даже не знаю, что мне нужно, Дин. Я никогда не делала этого раньше.

Сначала он кажется сбитым с толку, но через несколько секунд приходит понимание. За ним следует то, что можно описать только как хищническое удовлетворение.

— Ты девственница. — Он пробегает глазами по передней части моего тела, как будто видит его в первый раз, его грудь поднимается и опускается все быстрее. — Ты моя девственница.

— Да, сэр, — шепчу я, повинуясь инстинкту.

И это похоже на то, как если бы меня затянуло в наводнение, понесло по улице бурным потоком. Мое согласие в этот момент меняет все. Мускулистая фигура Дина, кажется, целенаправленно расширяется, его челюсть твердеет. Мое тело становится маленькой, хрупкой игрушкой. Жертвоприношением Мессии. В то время как я каждый день изо всех сил цепляюсь за свою власть и независимость, прямо сейчас я во власти мужчины. И от стыда за то, как сильно мне это нравится, я становлюсь влажной. Мои соски твердеют еще больше. До боли. Я тяжело дышу, всасывая кислород, но, кажется, не могу наполнить свои легкие. Я страдаю и обессилена, а Дин наблюдает, как изменения охватывают меня животным голодом, его руки начинают работать. Как будто он больше не может выносить тот факт, что я в одежде — и я тоже не могу.

Моя рубашка не заправлена в юбку. Я слегка выгибаю спину, чтобы он мог полностью снять ее, отбросив в сторону вместе с лифчиком. И затем он оказывается на мне сверху, его жадный рот прижимается к моему, требовательными руками задирает мою юбку, оставляя ее собранной на талии, вся его рука немедленно погружается в переднюю часть моих трусиков, чтобы грубо обхватить мое лоно. Так грубо и с таким чувством собственности, что я задыхаюсь, прерывая поцелуй. Всхлипываю в твердые губы, которые он продолжает прижимать к моим, его глаза сверлят меня.

— Это мое. Ясно?

— Да, сэр, — прерывисто отвечаю я, мои каблуки скребут по полу, когда он сжимает меня крепче. Сжимает меня в своей бесценной руке. Жестко. — Да, сэр. Да!

— Это мое, и я собираюсь взять это любым способом, который выберу сам.

О Боже. За всю мою жизнь у меня был только один, и то в полусонном состоянии. Может быть, потому что, когда я попыталась во второй и третий раз, я была слишком бодрой, слишком присутствовала в постоянном шуме своего сознания. Сейчас я сосредоточена только на этом мужчине и его хватке. Я существую для него. Я ограничена только им. Только нами.

— Да, — я отрываюсь от онемевших от поцелуев губ. — Пожалуйста.

Медленно, очень медленно он ослабляет хватку и раздвигает мои складочки своим длинным средним пальцем, скользя им по влажной ложбинке моей женственности, его веки тяжелеют от мужского возбуждения. Ноздри раздуваются.

— Мы собираемся оставить пятно твоей девственности на моем ковре, чтобы я мог видеть его каждый раз, когда буду работать. — Без предупреждения он вводит в меня два пальца, и я беззвучно кричу, мои пальцы царапают пол, искры танцуют по краям моего зрения. — Итак, я помню, что ты пришла ко мне хорошей девочкой, ни единого отпечатка пальца на этой маленькой тугой киске. Ты ждала. Ты знала, что папочка сорвет эту вишенку, не так ли?

Рыдание почти разрывает меня надвое.

Папочка?

Если раньше меня уносило наводнением, то сейчас меня просто засосало в затерянный город на дне океана. Это восхитительно незнакомо. Здесь нет никого, кто узнал бы меня, поэтому я могу делать все, что приходит само собой. Все, что кажется правильным. Я свободна.

— Папочка, — хнычу я, прижимаясь лоном к его руке, погружая эти нежно двигающиеся пальцы глубже. — Твои руки. Руки. Я люблю их.

Сдвинув брови, он смотрит мне в глаза, на его верхней губе блестит пот.

— Единственная процедура, которую я никогда не проводил. — Он прерывисто выдыхает. А затем говорит со мной голосом врача. Низкий гул, который, без сомнения, заставляет местных жителей благоговейно перешептываться, когда он проходит мимо. — Лежите спокойно, мисс Бек. Вы почувствуете боль лишь на мгновение.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу и чувствую, как он погружается, колеблется, затем толкается.

Его суровое выражение лица меняется от того, что он чувствует, его проклятия смешиваются с моим тихим вскриком. И на несколько секунд ощущается щемящее давление, но он держит пальцы высоко и крепко, его квадратная челюсть подергивается, глаза горят, пока боль не отступает.

И у меня не остается ничего, кроме неутихающей боли. Пустота, которую только он может заполнить.

Все, что мне нужно сделать, это пошевелить бедрами и немного поскулить, и он двигает пальцами. Быстрее, быстрее, пока он не имитирует половой акт. Быстрый, грязный половой акт, его пальцы хлюпают во мне и выходят из меня.

— Раздвинь бедра, — хрипло инструктирует он. — Нужно посмотреть, как проникают пальцами в эту тугую щелку. Она такая влажная и тугая, не так ли? Мне повезет, если я доберусь до половины.