— Я бы лучше поспал.

— И не говори… лучше! Ладно, чай, быстро управимся. Даже и хорошо, что нас направили на такое дело — непыльное же.

— Правда твоя! А то бы всё равно с этим пожаром суматохи никак не избежали.

— Одного в толк не возьму — зачем ночью-то брать нам этого? Как будто за страшным преступником едем.

— Кто его знает. Может, чтоб пересуд поменьше было. Ещё кто знает, если бы днём его повезли, народ его отбить бы попытался.

— Дела! Правда, этой ночью народу на улицах ночью больше, чем днём.

— Это точно. А вообще, говорят, уважают его сильно там, к народу шибко близок. Детей грамоте учит, да к тому же беден, а это, в народе-то, почитается за добродетель нынче.

На подъезде к Серебряным Ключам они разминулись с крестьянскими санями:

— Этого-то чудака куда ещё несёт в такую темень? — сказал унтер-офицер. — Может, тормознём его?

— Да ну его, некогда! — ответил Рукосуев, начиная ёжиться. — В городе вроде тепло, а чуть выедешь — холодрыга аж пробирает до косточек.

— Да, в городе вон, и у пожара погреться можно, — засмеялся Сорока, поглаживая покрытые сосульками усы.

— Он, этот крестьянин, один был, в санях-то?

— Да я что-то и не глянул, темно же. Один…

— Показалось, был с ним кто-то, вроде как лежит… в санях-то. Хотя!.. шут с ним, — и он, прикрываясь от ветра, раскурил папиросу.

Миновав центр спящего села, они остановились возле ворот старого запущенного особняка.

— Вроде тихо.

— Даже как-то… подозрительно тихо.

— Спит, наверное, этот.

— Да, что ему делать-то ещё? Все порядочные люди в такой час отдыхают.

— Он, по всему выходит, совсем непорядочный.

— Нам-то какое дело.

Оба переглянулись. Какая-то непонятная сила удерживала их, будто предупреждала, что не стоит идти. Мрачное обшарпанное здание освещала луна, и тяжёлые тени деревьев напоминали кривых чудовищ.

— Ох, неладно себя что-то чувствую. И луна эта, — произнёс Рукосуев.

— Может, и не пойдём? — нерешительно добавил унтер-офицер, сам понимания нелепость этого предложения.

Выпрыгнув из саней и сделав несколько шагов по скрипучему снегу, они остановились:

— Что это, или послышалось?

— Да нет, и мне показалось… Шорохи будто какие-то странные…

— Смотри, вон! — помощник исправника указал на окно.

На миг показался длинный силуэт — такой мог принадлежать кому угодно, но только не человеку! Контуры напоминали огромного кота, и это непонятное вытянутое существо наблюдало за ними!

— Идём! — сказал Рукосуев.

Они миновали мраморную ограду — потрескавшуюся, сильно облупившуюся, с тёмными островками мёрзлого лишайника. Выездные ворота давно не открывались, их густо перевили, будто змеи, сухие лианы.

— Надо было фонарь хоть захватить! — опомнился унтер-офицер, когда полицейские проходили мимо беседки, приглядываясь, словно в этот поздний час там мог притаиться кто-то.

— Ишь ты, какая, её туды, скользкая лестница! Хоть бы следили! — выругался старший, и посмотрел на покосившийся герб в виде золотого диска. — Тоже мне, баре какие!

— У него хоть приказчик какой захудалый имеется?

— Да был раньше, даже видел его пару раз у нас в участке, приходил к самому Николаю Киприяновичу.

— Вот дела!

Унтер-офицер дёрнул шнурок, и от, издав глухой звук, будто порвавшаяся басовая струна, оторвался.

— Вот тебя ещё! — выругался Сорока, и кинул верёвку за спину. Обернулся, и тут же прижался спиной к двери.

— Мать честная! Ничего себе!

Верёвка, извиваясь, словно змея, уползла к теням лип.

Рукосуев тоже обернулся, но ничего не увидел:

— Верёвка того, ползает!

— Ты не пил случайно? — помощник исправника принюхался.

— Да нет же, как есть говорю!

— Будет, шалишь!

Они могли бы ещё долго обмениваться словами, стоя в нерешительности, но массивная дверь с протяжным скрипом отворилась сама, и показалась прихожая с белой лестницей, ведущей на второй этаж. А там, наверху, что-то заелозило, и с мягким хлопком ударилось о пол.

Помощник исправника отряхнул снег с сапог, и сделал шаг первым.

* * *