Слуга, чуть попятившись, виновато развёл руками, словно задержка высоких гостей могла быть по его вине.

В коридор вбежал высокий помощник — один из тех, что в первой половине дня так ротозейски упустил странного господина в чёрном облачении.

— Тебе-то чего ещё, болван? — взревел барин, но когда тот что-то прошептал на ухо, развёл кустистые брови, и морщины на лице распрямились. — Когда? Только что? Ждут? Иду!

Развернувшись на каблуках, прорычал:

— Если кто прибудет, задержи пока там, у столика с закусками! — велел дежурящему у входа слуге. — Далее никого не пускать ни под каким предлогом. Дубровин ли прибудет, спросит, и ему вели ожидать! Ишь ты! — он пригрозил кулаком, но с особой улыбкой, лихо, и слуга хотя и сжался, но знал, что удара не последует — хозяину, видимо, донесли хорошую новость.

— Поймали, поймали голубка! Что ж за птица-то такая, что за птица? — чуть подпрыгивал и напевал Еремей Силуанович. На бегу накинув шубу, вышел на задний двор особняка. Собаки непрестанно лаяли в дальних вольерах. На пороге ожидал молчаливый громила-палач, правда, без привычного кожаного фартука. Он принял от полицейского чина — кажется, помощника исправника, Еремей Силуанович не рассмотрел в потёмках, связанное, безуспешно пытающееся выбиться тело, и вопросительно посмотрел на хозяина бычьими глазами:

— Что зыркаешь? Ты знаешь, куда его! Давай! — и он протянул руку человеку в шинели. Только теперь увидел, как сильно у того рассечено лицо и кровь, хотя и запеклась, всё же алела в ранах у самых глаз. — Сопротивлялся этот паршивец? Ну, ничего. Как вас, кажется, Егор…

— Егор Иванович! — отрапортовал тот. Барину показалось, что полицейский что-то спешно прикрыл попоной в санях. И это что-то по форме было квадратным, даже тёплым, оно словно пульсировало, чуть выбиваясь яркими огоньками. Хотел поинтересоваться, но времени на то не было.

— Вот что я скажу вам, дорогой Егор Иванович, — он положил тяжёлую руку на плечо помощнику исправника и дальше говорил на ухо. — С уважаемым Николаем Киприяновичем мы, само собой, про это дело покумекали.

— Да, да, в курсе-с, ваше благородие. Потому-с доставил преступника лично вам, как того и велело начальство.

— Вот и молодец. Но раз удалось справиться, и не без… — он опять посмотрел на покалеченное лицо. — В общем, не теперь — сегодня у меня будут гости, а завтра загляните мне так… в районе полудня, и получите от меня, голубчик, за все труды персональную премию.

— Не стоит-с беспокоиться! Всегда рад исполнить долг!

— Это хорошо. Но премия — дело такое, знаете ли, ещё никому ни разу не помешавшее.

— Точнее-с не скажешь! — улыбнулся Рукосуев.

— И это всё — сугубо между нами! Как и то, что были тут, доставили мне этого… очень уж попрошу вас, Егор Иванович, не распространяться даже среди сослуживцев.

— Не извольте-с беспокоиться! — отдав честь, помощник исправника развернул сани и уехал. Еремей Силуанович проводил его взглядом, и ему теперь отчётливо стало ясно — под попоной было что-то необычное.

Но что же этого такое могло быть?..

Когда лихоозёрский барин вошёл в своё любимое, дорогое сердцу место в подвале, гигант-палач уже закрепил на дыбе руки молодого, разодетого в старомодные охотничьи одежды человека. Лисья шапка упала и лежала на сыром каменном полу, напоминая маленького зверька. Здоровяк тем временем неспешно разложил щипцы, зажимы, длинные иголки и другие предметы, имевшие широкое применение в эпоху инквизиции. Свою работу он знал хорошо, приказывать не было никакой нужды, и, неспешно завязав кожаный фартук, бородатый палач напряг толстую шею и принялся раздувать горн.

Еремей Силуанович скрестил пальцы и с хрустом вытянул вперёд ручищи. Фока только очнулся, и, с трудом подняв голову с всклокоченными, липкими рыжеватыми волосами, помутневшим взором осмотрел полутёмную пыточную.

— Вот теперь мы и разузнаем, что это за птица прилетела в наши края! — крякнул Солнцев-Засекин, приняв от помощника большие щипцы с закруглёнными губками.

* * *

«Ничего себе, повозочка, будто не Уголёк, а сами бесы в неё впряглись, тудыть её!» — подумал Пётр, когда отъехали от перекрёстка у трактира. Навстречу им попались сани. Кажется, в них сидел городской дьякон, с которым они виделись издалека минувшей ночью, и ещё кто-то. Крестьянин даже не успел рассмотреть. Он лишь слегка понукнул коня, но тот пошёл так резво, что большой чёрный экипаж — а именно так теперь следовало называть его столь быстро и умело переоборудованные сани, даже не помчался, а поплыл над дорогой.

«Ну и правда летим!» — Пётр захотел перекреститься, но только эта мысль пришла, словно кто-то положил ему на плечо тяжёлую, похожую на воронье крыло руку, и недовольно зацокал языком. Алатырев оглянулся, но увидел за собой лишь лакированную стенку. Снежинки летели под сильным напором воздуха, секли ему лицо, но, попадая на экипаж, тут же таяли, исчезали, не становясь даже капельками. Возница невольно выпрямился, боясь даже дотронуться спиной. А когда стал смотреть на мельтешение конских ног и хвоста, то не узнал Уголька. Тот сделался шире, больше, мощнее, а главное — стал злым. Конь больше не слушался его, и Пётр понимал это!