Черная весть о татарском нашествии летела от села к селу, от дубравы к дубраве, от человека к человеку. Вместе со страхом распространялся и могучий призыв:

— Будь начеку!!

Веремеевка и Жовнин, Чигирин-Диброва и хутора выставили вдоль Суды свои дозоры, обновляли сторожевые башни неотесанными ивовыми и тополевыми треногами. На них, словно насест или огромное гнездо аиста, лежали солома, листья, смоченная дегтем пакля.

Возле башни день и ночь поддерживался огонь в костре, чтобы как можно быстрее зажечь факел, когда охрана заметит захватчиков или сигналы из соседней сторожевой башни.

И вот однажды на заре вдоль Суды запылали багряные факелы и черные хвосты дыма вместе с ветром понесли грозные вести. Это уже были не слухи — Орда действительно вторглась в украинские земли. Тревога, словно острое лезвие ножа, пронизала настороженные сердца слобожан и хуторян. Кроваво-багряное пламя на сторожевых башнях едва пробивалось сквозь густой утренний туман. Заметив тревожные сигналы сторожевого дозора, охрана на обеих веремеевских церквах подняла сполох, ударив в колокола.

В селе не было ни одного вооруженного казака. Еще весной ушли все по призыву Петра Сагайдачного, чтобы остановить на Черном шляху продвижение крымчаков и турок. В селе остались старые, выписанные из реестра казаки да малые дети. Не было у них ни оружия, ни военного опыта. Каждый, кто мог, брал старую саблю, а то просто косу, вилы или откованное в кузнице подобие меча и бежал за околицу села на жовнинскую дорогу, откуда еще на заре хорошо были видны пылающие факелы.

Карпо Богун сквозь сон тоже услыхал звон колоколов. Далекое и печальное эхо катилось по бережанской лощине.

«Проклятая Орда!..» — сказал про себя слепой и вскочил на ноги.

Бессильный, терзаясь своей немощностью, будил Мартынка, спавшего на сеновале:

— А вставай-ка, казаче, послушай своими молодыми ушами, что оно там творится. Будто бьют в набат в божьих храмах! Разбуди, сынок, жолнера…

— А малышей? — торопливо спросил Мартынко.

— Пускай их матери будят! Не испугать бы детей. Вишь, как гудит окаянный колокол… Буди скорее жолнера.

— Я уже и сам слышу, пан кобзарь. Тревога на пожар, или в самом деле Орда уже напала, чтобы черти ее побрали!.. — выругался жолнер.

Резко открылись плетеные ворота, треском своей пересохшей лозы заглушив слова жолнера. В проеме дверей появился силуэт женщины, послышался дрожащий голос Мелашки:

— Проснулись, вояки наши?

— Что там еще слышно, кроме звона колоколов, пани Мелашка? — спросил Богун, ощупью двигаясь на ее голос.

— Страшный шум слышится за пеленой тумана. Да разве за лаем собак разберешь… Будто прежде времени подымается солнце из-за Суды. Мартынко, сынок, тебе с дядей Карпом надо сию минуту спрятаться где-нибудь в кустах лозы на берегу Днепра или же на лугу. А может, добрались бы до Кытливских дубрав… Поторапливайтесь…

— А Ванюшка и Филимон? Я, мама, взял бы с собой и хлопчиков, посадил их на коня да и махнул бы в Кытлив или по ярам на север, в Лубны… Дядя с паном жолнером остались бы на хуторе хозяйничать, а вам, женщинам, в первую очередь бежать нужно да скрыться в оврагах-или-буераках… — как старший в доме распоряжался Мартынко, радуя этим свою мать.

Вдруг где-то на лугу со стороны Суды раздался выстрел. Следом за ним — отчаянный человеческий вопль. Человек смертельно ранен — захватчик или защитник? Две дворовые собаки Джулая лаем ответили на выстрел и человеческий вопль. Чаще и чаще разрезали пелену тумана глухие выстрелы. И волна человеческих криков, казалось, прорвала все преграды, разливаясь вокруг, нарушая утреннюю тишину.

— Это они! — уверенно сказал Богун, в то же время беспомощно оглядываясь и ища руками опоры. — Спасайте детей! Пану жолнеру надо укрыть женщин в прибрежных лесах. Большое вам спасибо! Бог отблагодарит…

— А вы? — испуганно спросила Мелашка.

— Да им, проклятым, будет не до меня, слепого! Останусь вместе с собаками дом стеречь. Наверное, веремеевчане будут защищаться, не пустят сюда проклятых иродов. Ну, айда скорее! Слышите, выстрелы уже с двух сторон доносятся! Еще не все погибло, мои родные, там идет бой. Айда, говорю! Лукия, отправляйте Ванюшку и Филимона с Мартынком. Побыстрее! Где Марина?.. В лес, в лес…

— Вещи брать, деду?

— Пропади они пропадом, эти вещи, господи боже милостивый! Хотя бы души свои спасли… Молодиц, молодиц, пани Мелашка, уводите побыстрее со двора. Слышите вон…

Шум боя, словно на конях, несся прямо на хутора. Собаки, поджав хвосты, жались к людям. Они уже и не лаяли, а только взвизгивали, рычали, испуганно посматривая на хозяев.

Мартынко торопливо вывел оседланного буланого на просторный двор. Успел заметить, как жолнер поспешно сажал двоих ребят на коней Джулая, а сам садился в седло заезженной в изнурительных походах лошаденки. А выехали ли они со двора — не видел.

Промелькнули в тумане острые шапки ордынцев. Словно гребни черных волн, разбушевавшихся на широких днепровских просторах, то выступали они из туманных облаков, висевших над землей, то снова исчезали в них. И почему-то вспомнились слова жолнера: «Злодея, может быть, сотня вооруженных янычар поддерживает в кровавом деле…»

Мартынко обеими ногами ударил коня в бока, отпустил поводья и сам, будто собираясь лететь, резко взмахнул руками. Буланый, как подхваченный ветром, понесся мимо густых кустарников прямо в степь. «Бежать надо в сторону, противоположную восходу солнца», — промелькнула мысль.