Всё как-то у него получалось, ко всем находил подход. Спиртным не увлекался, не курил, разве только на войне покуривал, даже немец как-то ему закурить дал, как он рассказывал. Лежит дядя Миша раненый, кругом камыши, стрельба идёт, оборачивается, а в двух шагах от него немец, и тоже раненый, и тоже в ногу.

— Всё, — подумал Михаил, — вот и смерть пришла.

Даже боль в ноге стихла на некоторое время. Патроны как назло закончились. Протягивает ему немец папироску и показывает на себя, что тоже закурит. А Михаил в мыслях: гутен морген, гутен таг, дам по морде — будет так. «Да-а-а-а, — думает он, — кто же кому по морде даст?» Оба в одинаковом положении, и встать нельзя — пули свистят. И на ногу наступить — боль адская. Немец явно был старше его, и намного, прикусывает губы, но не кричит, видать, тоже боль невыносимая. Покурили молча и поползли в разные стороны. Часто потом дядя Миша этот случай вспоминал и всё размышлял: «Ведь мог бы немец его пристрелить тогда, а нет, ещё и закурить дал».

Воевать долго не пришлось, после госпиталя комиссовали. Ногу до самого колена отняли. В его-то двадцатитрёхлетие. И… Да что, не прошло и года, как женился Михаил. Женили. Может, и к лучшему, а то поначалу в рюмку стал заглядывать, да и мысли дурные в голову лезли. Машеньку, жену, полюбил чуть позже, чем женился.

— Как-то выбрался в город дядя Миша, — рассказывала мне Татьяна Сергеевна, — и купил добротный волейбольный мячик. Волейбольную сетку сплёл сам, целый месяц плёл. Все деревенские ребятишки выходили в поле и гоняли мяч. Опять же были условия — двоечники могли поиграть не более десяти минут в день. А что такое десять минут — это значило подразнить себя. На следующий день двойка исправлялась на четвёрку, а то и пятёрку. Ай да дядя Миша, вечно найдёт лазейку к учёбе! Но никто не позволял себе обмануть его. Просто было стыдно. Порой мальчишки приходили к нему с просьбой решить задачку, да что мальчишки, девчонки тоже. А задачки Михаил Игнатьевич щелкал как орешки. Умел объяснять, причём старался в игровой форме. Так лучше доходило до детей. Сам же в школе проучился всего семь лет, затем — школа рабочей молодёжи, усердно занимался и окончил томский техникум. В городе-то и побывал, пока учился, всю оставшуюся жизнь так и прожил в своём небольшом посёлке. Был женат дядя Миша в свои двадцать три года, а вот детей почему-то Бог не дал. Поехала как-то жена в Ташкент, да так и не вернулась. Ездил, искал, родню расспрашивал, но в тот день, когда она туда приехала, было землетрясение сильное. И кто знает. Ни тела, ни дела… Так и вернулся ни с чем. Много лет прождал. Запросы делал, но увы…

Не единожды приходили свататься к нему, а он отшучивался:

— А вдруг Машенька моя явится, вот что я тогда с вами обеими делать буду? — Посидят, попьют чай, на этом и дело заканчивалось.

Одним недостатком страдал Михаил, с детства горбатым рос, а тут ещё в сорок третьем здоровую ногу на деревяшку сменял. С годами вообще к земле склонился. Но жил и радовался чужому счастью, и все к нему тянулись. Осенью, казалось бы, в деревне детворе вдоволь побегать можно, а нет, когда начиналась копка картофеля, дети, словно сговорившись, прибегали к нему и в два захода выкапывали весь картофель, это несмотря на то, что у каждого в семье были свои огороды.

— Ребята, да я сам, сам управлюсь, вы отдыхайте, сил набирайте, скоро снова в школу.

— Не-е-е, — отвечали чуть ли не хором, — нам нетрудно.

А какие вкусные драники жарил Михаил! За обе щёки уплетала ребятня. Ещё всем деревенским жителям, кто попросит, валенки подшивал, ни копейки не брал. И для подростков маленькие коромысла делал, тоже бесплатно.

Вот уже и восемьдесят, по-иному засветило солнце в дяди Мишино окно. И года своё взяли, не такими послушными руки стали. Полез как-то он на крышу, хотел кирпичи сменить на трубе. Понадеялся на себя, да куда там, подвела деревянная ноженька, сорвался с крыши. Надолго попал в больницу. Там-то он и встретился с Татьяной Сергеевной. Одинёхонька и она давно была. Никто её не проведывал. И стали они друг для друга опорой. Ходила к нему каждый день, печку топила да кушать варила.

Но у дяди Миши после падения с крыши что-то стряслось с рассудком, вскоре увезли его в Томскую психиатрическую больницу. Часто навещала его Татьяна Сергеевна, сама старенькая, ездила из деревни в город каждую неделю. Приехала однажды домой, а дома-то и нет своего, сгорел, пока к Михаилу ездила. Так и осталась в его доме жить. А вскоре забрала Михаила. Жалко стало. Мало порадовались друг другу.

Вот уже не одну зиму скучает без Михаила Татьяна. Ушел в мир иной. Добрый след оставил, добрую память о себе. А сегодняшний первый выпавший снег навсегда запорошил и Татьянин след. Светлая им память. Быть может, там встретятся?..

«Девяносто два «А», четвёртое окно» — высветился номер очереди на табло. Объявили по громкой связи, затем повторно. Но никто не подходил. Тогда я заглянула в талончик находившейся рядом со мной женщины и говорю:

— Что ж вы сидите, проходите в четвёртую кабинку, — указываю рукой на кабинку, — ваш номер объявили.

— Мой? — удивилась она и, резко соскочив с места, направилась к нужному окну.

— А сумку, сумку-то забыли! — кричу вслед, протягивая ей сумку.

— Да пусть стоит, кому она нужна, — но всё же сумку она взяла.

Через минуту-другую всё та же женщина подошла ко мне с просьбой:

— А вы мне не поможете на сотовый телефон денежку положить? За квартиру взяли, за свет, а за телефон не хотят, говорят, в терминале рассчитываться надо, а я там не умею. Боюсь.

— Конечно, помогу.

И я исполнила её просьбу, хотя сама недавно научилась это делать, тоже боялась.

Вместе вышли из Сбербанка, и пошли рядышком в одном направлении. Оказывается, она живёт в квартале от меня. Ослепляло солнышко, искрился недавно выпавший снег. Было безветренно и совсем не холодно. Мы разговорились. Когда она назвала своё имя, мне только и оставалось добавить:

— Тёзка вы, значит, моя.

— Ага, тёзка-хлёстка, — вырвалось у неё. Почувствовав её негодование, добавила и я:

— Кстати, мне тоже моё имя не нравилось, по-церковному я Лизой должна быть. Это сестра меня так назвала, обманула маму, мама меня дома родила…

Так хотелось рассказать случай с сестриным обманом, но тётя Валя меня опередила:

— А мне моё. Моё не моё…

Она как-то доверительно посмотрела на меня и, сбавив голос, словно кто-то нас подслушивал, продолжила: