И поверила бы Анастасия насчет ласки, наивная она была, но свою ещё неощипанную курицу все же опознала в сенях у той самой соседки, к которой и похаживал её муженёк. Курочка оказалась приметная, как ни старалась Анастасия лечить рябушке глаз, спасти его не удалось, со временем он заплыл и не открывался. А рябушка ручная, за Илюшкой бегала по всему двору, он её домой приносил, даже на руки запрыгивала. Все соседские детишки тешились, взрослым интересно было. Забавно. А когда Илюшка узнал, в каком виде находится его любимая курочка и у кого, озлобился на отца и на соседку тоже, сам-то едва первый класс окончил, а характер уже был. В отца Илюшка пошёл, даже выжигать получалось. На сегодняшний день отменный художник, картины на выставках ценятся. Мне предлагал купить, да только не по моему карману цена его творчества. Так вот, за рябушку он отомстил сполна. Смял в большой комок бумагу, поджёг и бросил в соседкино открытое окно. Лето было, жара, быстро и разгорелось всё, а соседки самой дома не было, у другой соседки чай пила. Не допила, но дом отвоевали, спальня, комната пострадали, пострадала и соседка. Выкидыш произошёл. Досталось тогда Илюшке, честно признался, хотел только тётю Люсю испугать огоньком, а оказалось всё не на шутку, не знал он тогда, что её дома нет. Думал, она закричит, испугается огненного шарика и даже мёртвую курицу воротит им назад.

Не подала тётя Люся тогда на Анастасию в суд за Илюшкину глупую проделку. А Анастасия в скором времени собрала свои да сына пожитки, с тем и уехала в город к старшей сестре. Геры нет, его в деревне оставила, у той самой соседки, только позже узнала, что он к другой, первой ушёл, с которой и расписан не был, а сын был. Они ещё долго прожили, счастливо или нет, я не знаю, и Анастасия не знала, но Илья так больше и не встречался со своим отцом. А второй братишка родился незвано.

Ехала как-то Анастасия в гости ещё к одной сестре, это уже в Ленинград, тогда он ещё так звался, позже Санкт-Петербургом переименовали. Поездом поехала. В Томске жильё своё получила, работа достойная, Илья отличник был и в художественную школу ходил. Окрутил её в поезде один джентльмен, красиво говорил, горы обещал — поверила. Да что греха таить, самой захотелось мужского плеча, ласки. Вот и получила. Джентльмен Павлом представился, а через день-другой растворился в поезде. Так и родила Анастасия Ивановна Лёню. Не жалеет. Хороший сын вырос, красивый в отца, рослый, кареглазый с длиннющими ресницами и родинкой на кончике уха. Кстати, у его дочки, внучки Анастасьиной, тоже на кончике уха махонькая родинка. Души не чает Анастасия во внучке.

— Баб, а расскажи, как ты замуж вышла? — спрашивает её внучка.

— А знаешь, внученька, сказки сочинять не умею, а правда глубоко засела, вытащить не смогу.

— А давай я тебе помогу, вместе потянем.

— Да больно она тяжёлая, нам и вдвоём её не осилить…

Сначала я думала написать детский рассказ про Анастасьину внучку, как правду помогает бабушке тянуть, да решила сама помочь Анастасии правду вытянуть, порой поделишься с другим человеком, легче на душе. Она со мной согласилась.

— Ко мне, рядом, — приказным тоном скомандовала я своей собачке Дашке, она же, не слушая меня, рванула вперёд. Подбежав к совершенно посторонней женщине, вдруг завиляла хвостом, и уже грязными лапками поочерёдно царапая по её, хорошо что чёрным, а не белым джинсам, настойчиво стала проситься на руки.

— Даша, ты что, родню почувствовала, а ну отойди, Фу, ФУ, “ выкрикивала я, спеша к женщине на помощь. Дашка на меня не реагировала, а всё усерднее стала подпрыгивать к незнакомке. Усилив шаг, совсем скоро я сравнялась с ними, но успела подумать, добрая женщина, спокойно отнеслась к Дашкиным выходкам, даже гладить собаку стала. В доброте и её порядочности не ошиблась. Оказывается, у Насти, так зовут теперь уже мою близкую знакомую, есть собачка и тоже махонькая, как моя Дашка.

Вскоре перешли на «ты», мы с ней почти погодки, разговорились. А поскольку была глубокая осень, я ей прочла своё короткое стихотворение: «В Томске осень, а в душе зима, даже ветер свищет по квартире. Шубу-то купила, а сама — кушаю картошечку в мундире». Засмеялись. А под ногами шуршало покрывало золотистой листвы. Красотища. Общение наше затянулось. Помню, в тот вечер я прочла Насте много своих стихотворений, конечно же, по её просьбе. Стихи почему-то вспоминались в основном грустные, одно из них Настёна махом заучила наизусть. И уже ближе к нашему расставанию прочла его, причём ни разу не споткнулась:

— Осадок в чайнике солью, очищу полки все от хлама, но не согнусь, а устою, пусть на одной ноге, но прямо.

Порой с таких слов, а вернее, с моего четверостишия начиналась наша встреча с Настей. Читала наизусть с великолепной интонацией:

— Это мой девиз, Валюш, — и обязательно улыбнётся.

Мы стали чаще видеться, жили совсем рядышком, и как-то Настя поведала мне страшную историю. История, которая не выходит у меня из памяти. Я даже пробовала поставить себя на её место, что бы я делала в этой ситуации? Выхода не находила. Жутко. Нет-нет, не дай Бог кому-то такое испытать. Сильный, знать, у Насти Ангел-хранитель. Радует и то, что она стала писать стихи, и неплохие, правда, тоже грустные, однако же в каждом стихотворении чувствуется заряд жизненной стойкости.

Побольше бы таких людей, я-то знаю, сколько она добра несёт в этот мир. Как-то она попросила меня, когда будешь писать эту историю, не пиши о моём спонсорстве, не люблю, говорит, когда меня нахваливают. Пообещала.

Замуж вышла по любви. Описывать «красавчика» её мужа я не буду, да я его и не видела, а со слов. А нет слов. Нет. Просто мой вывод: негодяй, фашист или как его там… Хотя о покойниках плохо не говорят. Да простит меня Бог.

— Поначалу мы с ним жили вроде бы и ничего, Валюш, нет, порой мне не нравились его выходки, высказывала ему, вроде даже прислушивался. Бизнес у нас пошёл и неплохо, но какая-то тяга к спиртному появилась. Друзьями плотно обзавёлся, тоже выпить непрочь. Вот так и пошло-поехало… Затем вообще запил, бывало, с неделю мог пить, на работу не показываться, сам себе начальник, прогулы не ставил, потом всё улаживал. Умел он это делать. Я же вечно на двух работах работала, хорошо что мама помогала, с детьми часто оставалась, а то к себе забирала. Мы рядом жили. Мама мне сразу говорила, не пара он тебе, разводись, пока не родила, да где уж там, люблю детей, вскоре и второго родила. Рассчитывала, одумается, а он, — Настя глубоко вздохнула, слышно выдохнула, — а он как сдурел, руки стал распускать. Нет, не только пьяный, а даже трезвый. Побаиваться его стала. Маме ничего не рассказывала. А зачем?

— А быть может, надо было?

— Быть может, и надо… синяки-то и мама видела, и дети. Всё говорила то ударилась, то упала невзначай.

— А ты, доченька, упала, когда замуж вышла, да так ударилась, что слышать плохо стала, не слышишь меня — беги ты от него, беги, — так мне мама говорила, но я, Валюш, не послушалась её, всё надеялась, что одумается, свернёт с этой тропки. Совсем в трясину потянуло. Не вытерпела однажды, о разводе стала намекать. Ничего говорю не возьму кроме детей, даже на элементы не подам, просто уйди от нас, и всё. Квартира моя была, а машину он купил, ну и мебель, конечно, хорошая у нас, тоже он. Вот видишь, говорю же тебе, начало хорошее было. А мне уже не терпелось услышать середину, так как конец я знала, замужем Настенька второй раз.