Шрифт:
И играет, да еще как – выигрывает. Двадцатка, закрыта, Ефанов считает, а Штерн обмякает в предыдущее состояние.
Зная это, на Интерпрессконах я несколько раз проделывал подобный трюк.
Но вот на Сидоркон-97 он приехал вдвоем с супругой – и ни глотка. И тогда же впервые на Сидорконе появился Василий Головачев.
Я заранее знал о приезде Головачева, давно мечтал с ним сыграть в преферанс и, будучи в курсе, что он играет только на деньги (мизерные, конечно, чтобы не было шальных мизеров) припас необходимую сумму. Я был полностью уверен, что проиграю, сев за один стол со Штерном и Головачевым. Ан нет – проиграл-то Борис Гидальевич, причем крупно.
– Трезвый потому что, – мрачно константировал он.
Тот кон был для него вообще очень тоскливым из-за вынужденного сухого закона. И вот на четвертый день супруга Штерна не выдержала, дала ему денег:
– На, иди, выпей свой стакан!
Борис Гидальевич входит в бар. За столиком перед стойкой сидят Чадович, Лукин, Брайдер, на столе бутылка водки.
– Боря, Боря, иди к нам, выпей! – раздаются призывные кличи.
Борис Гидальевич гордо делает знак, что сам, и с чувством собственного достоинства становится в очередь за местными мамами, приведшими своих детей угостить мороженым в единственном в поселке приличном кафе.
Очередь двигается медленно, но Штерн терпеливо ждет и не поддается на соблазнительные жесты друзей.
И настает его звездный час – он гордо бросает на стойку деньги и заявляет:
– Двести грамм.
– Сливочного или шоколадного? – спрашивает официантка.
Немая сцена.
Некий московский режиссер на первых Интерпрессах гордо хвастался, что скоро он закончит свой фильм «Детонатор» и весь мир содрогнется. Причем, каждый год картину обещали привезти и, наконец, в девяносто третьем году привезли.
Я вышел из зала первым, сам перед собою оправдываясь, что я ответственный за мероприятие и не должен выпустить из зала остальных, поскольку надо провести обсуждение фильма. Через несколько минут вышел Стругацкий. На мои слова он ответил: «Андрей, фильм плохой, а ругать не хочется. Я лучше пойду». Железная логика.
Но кое-кого я все-таки удержал в зале до конца сеанса. Когда зажегся свет на двенадцатом ряду одиноко спал Штерн – все его друзья уже давно переместились в бар. Провожу обсуждение только что просмотренного «шедевра», режиссер готов отвечать на любые вопросы. Ну, фэны иногда что-то спрашивают, но все больше делятся впечатлением о фильме, грубо говоря – ругают.
И вдруг, в разгар гневного обличения очередного оратора, Штерн открывает глаза и говорит:
– А чего? Мне понравилось…
7
На Интерпресскон-93 к нам приезжал Виктор Пелевин. Он нормальный парень и если к нему обращаешься серьезно, то слышишь в ответ серьезные слова. Но, поддерживая репутацию своих слегка сдвинутых рассказов, он избрал соответствующий образ поведения.
На четвертый день один из гостей, Сергей Фирсов из Ростова-на-Дону, обиженно сказал мне, что вот завтра уезжать, а бутылка ростовской водки, которую он специально тащил для того, чтобы распить ее с Николаевым, так и не раскупорена.
Я посмотрел на часы и махнул рукой:
– Ладно, мне нужно еще кое-что сделать, но через сорок минут я буду у тебя. Позови Сашу Диденко и ждите в твоем номере.
Захожу в номер Сергея через оговоренное время и вижу картину: на кроватях сидят Диденко, Фирсов, Горнов, кто-то еще и смотрят на Пелевина. А тот сидит за столом (на котором красуется пустая водочная бутылка), пальцы козой, он размахивает руками в стороны и жужжит.
Я глазами спрашиваю: «что происходит?»
«Сиди и молчи», – знаком показывает Диденко. Пожимаю плечами и сажусь на свободный стул. Эта медитация длилась минут пятнадцать, никто Пелевину не мешал, наоборот – смотрели на него, не отрываясь. А я, признаться честно, даже задремал от тоски.
Наконец он закончил представление на высокой ноте жужжания и эффектным пассом.
– Чувствуешь? – вопрошает Пелевин Диденко.
– Нет, – виновато отвечает тот.
– А ты? – оборачивается Виктор уже к Горнову.
– Нет.
– А ты? – к Фирсову.
– Нет.
– Ну, а ты? – это вопрос ко мне.
– Чувствую, – отвечаю.
– Во-о! – оживился Пелевин. – Видите?! Он – чувствует! И что ты чувствуешь?
– Чувствую, – отвечаю, – что водка моя уже выпита.
С тех пор Пелевин со мной не разговаривает.
8
Однажды я провожал Сидоровича от дома до автобусной остановки. Стоим ждем. Я, размышляя вслух, сказал: «Почему бы не взять бутылочку и не доехать до тебя?» Отклика не последовало и я не стал развивать тему. Через три минуты Сидор неожиданно говорит: «Уболтал, оратор! Пошли за бутылкой!»
Не знаю, сам ли он придумал, но с тех пор эта фраза в моем окружении чрезвычайно популярна.
9
О моих поездках с Сидоровичем в Москву можно многое порассказать. Как-то мы вышли из квартиры, где остановились, в десять утра, а встреча, на которую собирались, была назначена аж на полшестого вечера. Мы отправились в центр и решили позавтракать в кафе «Прага» (не в ресторане, а в кафе на первом этаже). Это было в восемьдесят девятом году, сухой закон еще не умер окончательно. И вот мы в одиннадцать сели, заказали первое, второе, третье и даже мороженое, а также бутылку сухого вина.