Вдруг Пилипас Плеве покраснел и зажмурился — перед ним кокетничала плановичка Аките. Нет, сейчас ее здесь не было, она смотрела на него с фотографии, но Плеве, встречая ее, всегда почему-то стыдился и опускал глаза. В то же мгновение он начинал думать о жене, и это действовало на него успокаивающе. А плановичка, надо заметить, любила планировать себе юбки выше колен, большие декольте, насквозь прозрачные платья.

И в этот раз Плеве серьезно схватился с дьяволом: попытался мысленно представить свою жену в первые послесвадебные дни. Но это была слабая профилактика. В голову лезла непрошеная, неприличная мысль, прямо-таки свербел назойливый вопрос: умышленно ли плановичка при ходьбе вертит толстыми бортами, или это у нее получается само собой? Все же большим усилием воли начальник направил течение мысли в деловую сторону и снова приступил к поиску работников, заслуживающих славы.

Его взгляд теперь уставился на ложечника Гелажюса. «Что, медаль хочешь? — ехидно спрашивал он подчиненного. — Разумеется хочешь, как не хотеть, но, как говорится, хороша Маша, да не наша. Вот так. В позапрошлом году пил? Пил! А кто мне даст гарантию, что снова не начнешь? Никто. Получишь орден и скорее всего налакаешься. Вот когда совсем исправишься, тогда посмотрим», — и Плеве обратился к следующему работнику.

«Так ты еще продолжаешь у меня работать, товарищ Бурокас? — откровенно удивился он. — Итак, оказывается, я тебя еще не уволил? Как это так получилось — не понимаю. Правда, ты воевал, орденами награжден, недавно из горящего дома ребенка вынес — геройство, стало быть, проявил. Ну, подвиг этот, разумеется, невелик — каждый на твоем месте так бы поступил. Мы ведь тогда вместе оказались у горящего дома и разом услышали, как ребенок внутри кричит. И я уже хотел было прыгать в окно, да ты как-то опередил. Ты бы не успел, но я в тот момент вспомнил: «В человеке все должно быть прекрасно». А вдруг я обгорю, как я тогда буду выглядеть при коммунизме? И замешкался, а ты забежал вперед. У другого славу вырвал из рук, медаль получил. А я тебе медали не дам, так как ты анархистские настроения распространяешь. Что, не распространяешь? А кто при рабочих болтает: «Дурак опаснее врага — с врагом можно бороться и победить его, а как бороться с дураком, если он, кроме того, еще руководящий пост занимает и вредит не меньше, чем враг? В сумасшедший дом его не запрешь — по двору он еще не бегает, он просто сам по себе придурковат, слабоумен, словом, мямля. И еще: дескать, сумасшедшие хоть излечимы, а слабоумного и вылечить нельзя». Только вникните в эту болтовню и сразу увидите, что за этим кроется. Высказывается будто бы против тупоумного руководителя, а на самом деле тут явно слышны антиначальственные, анархистские, клеветнические нотки. Не хитри, Бурокелис, меня все одно не проведешь! Мы еще пообсудим тебя за это!..»

И чем дальше Плеве выстраивал и осматривал своих работников, тем больше удивлялся и ужасался: с каким коллективом он работает! К черту, с позволения сказать! Работать с такими людьми одной только доброй воли мало, тут уж требуется самопожертвование. Правда, соревнуясь с производственниками «Вилки», ложечники вырвались вперед. Но это лишь одна сторона медали. А где всесторонне развитая личность, на грудь которой можно без колебаний повесить медаль!

Уморившись, изрядно вспотев, Пилипас Плеве посмотрел на часы и поднялся из-за стола: только бы не опоздать домой, чтоб жена с детьми не успели куда-нибудь уйти — сегодня среда, нужно, как обычно, провести с ними политзанятия. Тема весьма интересная: «Духовная культура гармонично развитой семьи», домашним должна понравиться.

В этот момент на улице прозвучало весьма грубое ругательство. Плеве вздрогнул, покраснел и вышел в коридор, где окон не было. Тут он остановился перед зеркалом, и настроение его мгновенно исправилось. Из зеркала на него глядел маленький курносый человек с белыми галочьими глазами и волосами ежиком, взъерошенными по последней моде. Плеве еще больше выгнулся, выпятил грудь, в глазах вспыхнула чуть ли не атомная энергия. «Орел! — засиял восхищенный Пилипас. — А что — разве я не тружусь? Несу всю ответственность. В работе и заботах сам себя как-то забываешь, но зато помнят другие».

В голове его предстал волнующий образ: в нарядном кабинете за столом сидит начальник «Черпака» и заносит в список представляемых к награждению: «№ 1. Плеве Пилипас Мотеевич».

Славная это была контора. Не контора, а загляденье. В общем, как видно, явление сверхъестественное. Ее механизм работал с точностью до секунды, как у хорошего хронометра. Но не из-за пружины, колесиков или волоска, а благодаря прическе. И если механизм не срабатывался, так тоже по одной причине — за волосами здесь бережно ухаживали. Иначе говоря, весь секрет был скрыт в локонах главного писаря Реклиса. Словом, данное явление заслуживает внимания и должно быть удостоено почести — самое малое — пришпилено на стенде для всеобщего любования.

Ни опозданий, ни пьянок, ни куражу супротив главного писаря не случалось. Солнце дисциплины и порядка было постоянно в зените. Если, скажем, какой-либо конторщик в какой-то день запивал и не показывался на работе, то сослуживцы тотчас же решали, что он болеет... Ежели иной не выходил на работу день-другой, то все знали, что он не на рыбалку отправился, а вызван, к примеру, в военкомат, и оставалось только гадать, какое звание ему присвоят... Если конторщик из-за беспечности или оплошности ляпал в бумагах явственную ошибку, то тоже было ясно, что виной тому не что иное, как тесное помещение конторы... Если главный писарь Реклис подхватывал, скажем, насморк, то по телефону сообщалось, что руководителя свалило воспаление легких, и работники дивились, почему, например, не чума или холера... Никаких потрясений, расстройств в аппарате не происходило и в день зарплаты: все добросовестно, пунктуально продирались к кассе, так как каждый ощущал духовный и физический подъем, наплыв сил.

Сколь высока была степень сознательности конторщиков, показывают хотя бы и такие факты: никем не понуждаемый, только по собственной инициативе Девиндарбис [14] летом приносил и развешивал мухоловки, а другой сотрудник даже книжки с красивыми обложками покупал — расставлял их на полочке и любовался расцветкой... Книга приказов также была девственно чиста, никакими грешками работников не замарана... Пустоголовые, вдобавок, уже десять лет соревновались с соседней конторой «Смачная колбаса».

Да, так-то было... Но достаточно о звучном и прославленном прошлом этого учреждения.

В один прекрасный день Реклис пронюхал, что «Смачная колбаса» собирается проверить ход соревнования, и, ничего не ожидая, будто ненароком заглянул в соседнюю контору.

Он пришел в изумление, огорошенный кипучей деятельностью колбасников... Скрипели докрасна раскаленные перья работников, гудели вентиляторы. Конторщики, будто подгоняемые ветром, летали из комнаты в комнату, другие в это время окунали в ведра сверкающие пламенем перья — слышалось шипение, поднимались облака пара. Облачка пара плавали и над затылками сидящих. На стене висел график, стрела которого неудержимо поднималась вверх, приближаясь к цифре «5». Это означало, что контора заканчивает расходование пятой тонны бумаги. Пока Реклис любовался этой картиной, один из колбасников с головой, окутанной паром, подскочил к графику и довел черту до цифры «6». План был выполнен!.. Безостановочно звенели три телефона. Будто жонглер, ловко поднимая и бросая трубку, шипел ответы сиплый человек. Только один работник, очевидно, сверх плана, ковырял в носу пальцем да так быстро его вращал, что пальца нельзя было рассмотреть. В это же время перед носом конторщика, сидящего возле окна, повеяло дымом, вспыхнуло пламя — загорелся документ. Однако дежурный пожарник из своего угла направил на пламя струю огнетушителя, и опасность в ту же минуту была ликвидирована... Дух в конторе был настолько тяжел, что для пальто и шапок вешалки не требовалось — они висели в воздухе. Внимательно вглядевшись, Реклис заподозрил, что и вентиляторы крутит далеко не электроэнергия: сидящий за одним из столов колбасник изогнулся, как-то уж чересчур ненатурально отставив зад...