Из-за дальнего угла храма выглянул черный котенок и вытаращил глазки на жутких крыс в черных тогах. Ему очень хотелось задать стрекача, но он даже не шелохнулся, словно солдат, который знает, что у него есть долг, но позабыл или не успел поинтересоваться, в чем этот долг состоит.

Глипкерио не переставая ерзал на краешке своего золотого ложа в форме морской раковины. Рядом, на голубом полу, лежал уже забытый маленький боевой топор. С низкого столика сюзерен взял изящный серебряный жезл с бронзовой морской звездой на конце – один из лежавших там нескольких дюжин – и принялся нервно вертеть его в руках. Но через несколько мгновений жезл выскользнул у него из пальцев и с мелодичным звоном откатился по голубым плиткам футов на десять. Сюзерен сплел свои длиннющие пальцы и стал раскачиваться от возбуждения.

Голубая палата освещалась лишь несколькими оплывшими и коптящими свечами. Занавес посередине был поднят, но ставшая вдвое длиннее зала казалась от этого еще более мрачной. Винтовая лестница, ведущая в голубой минарет, терялась в густой тьме. За ведшим на балкон темным проходом таинственно поблескивал залитый лунным светом серый сигарообразный снаряд, стоящий у самого медного желоба. К его открытому люку была приставлена серебряная лесенка.

На голубой стене залы подрагивали чудовищные тени какой-то оплывшей фигуры с двумя посаженными одна на другую головами. Это были тени Саманды, которая стояла и бесстрастно и пристально наблюдала за Глипкерио, как наблюдают за помешанным, готовым вот-вот выкинуть какую-нибудь штуку.

В конце концов Глипкерио, беспрестанно шаривший глазами по полу, в особенности там, где на него спускались голубые шторы перед голубым же проходом, начал бормотать – сперва чуть слышно, потом все громче и громче:

– Мне этого больше не вынести. Вооруженные крысы бегают по дворцу. Охрана ушла. В глотке свербит от волос. Эта ужасная девчонка. Наглый попрыгунчик с физиономией Мышелова. Дворецкий и служанки на звонок не идут. Нет даже пажа, чтобы снять со свечей нагар. И Хисвин не пришел. Не идет, да и только! Я остался один. Все пропало! Мне этого не вынести! Я ухожу! Прощай, мир! До свидания, Невон! Поищу вселенную получше!

С этими словами он ринулся на балкон – лишь мелькнула черная тога, – и стал падать, кружась, последний лепесток с венка из анютиных глазок.

Тяжело ступая, Саманда бросилась за ним и догнала у серебряной лестницы – главным образом потому, что сюзерену никак не удавалось расплести свои длинные пальцы и схватиться за ступеньку. Обхватив его своей громадной рукой, она повела его к парадному ложу, по пути расплетая ему пальцы и успокаивая:

– Ну-ну, господинчик, сегодня ночью никаких путешествий. Мы останемся на суше, в твоем собственном дворце. Только подумай: завтра, когда вся эта ерунда будет позади, мы с тобой всласть поработаем плеточкой. А охранять тебя буду я, красавчик мой, я ведь стою целого полка. Держись за свою Саманду!

Как будто поняв ее слова буквально, Глипкерио, который до этого делал неловкие попытки вырваться, обнял экономку за шею и чуть ли не уселся на ее громадный живот.

Голубая занавеска вздулась к потолку, но это оказалась лишь племянница сюзерена Элакерия в сером шелковом платье, которое грозило с минуты на минуту лопнуть по всем швам. Дородная и похотливая девица за последние несколько дней растолстела еще больше, поскольку непрерывно напихивала себя сластями, дабы утолить горе, вызванное сломанной шеей ее матушки и распятием любимой обезьянки, но главное – чтобы заглушить страх за собственную особу. Однако в этот миг функции меда и сахара, казалось, взял на себя гнев.

– Дядя! – завопила она. – Ты должен немедленно что-то предпринять! Охранники сбежали. Ни служанка, ни паж не идут на звонки, а когда я отправилась за ними сама, то обнаружила, что эта наглая Рита – разве ее не должны были выпороть? – подбивает прислугу на революцию, если не на что-то похуже. А на левой руке у нее сидела живая кукла в чем-то сером, размахивала игрушечным мечом – наверное, она-то и распяла мою Кве-Кве! – и призывала ко всяческим гнусностям. Мне удалось убежать оттуда незамеченной.

– На революцию, говоришь? – проворчала Саманда, спуская с рук Глипкерио и отстегивая от пояса кнут и дубинку. – Элакерия, присмотри недолго за дядей. Знаешь, всякие там путешествия, – хриплым шепотом добавила она и многозначительно покрутила пальцем у виска. – А я пойду пропишу этим голым потаскушкам и блюдолизам такую контрреволюцию, что они долго будут помнить.

– Не бросай меня! – взмолился Глипкерио, пытаясь снова забраться к ней на руки. – Хисвин меня забыл, и теперь ты – моя единственная защита.

Часы пробили четверть. Голубые занавеси раздвинулись, и мерной поступью, без обычного шарканья, в залу вошел Хисвин.

– Плохо это или хорошо, но я явился в обещанный час, – объявил он. Хисвин был в своей черной шапочке и тоге, перетянутой поясом, с которого свисали чернильница, футляр с перьями и мешочек с пергаментными свитками. За ним в залу вошли Хисвет и Фрикс, обе в скромных черных платьях и палантинах. Голубые занавеси беззвучно опустились на место. Все три обрамленных черных лица были серьезны.