— За меня не волнуйтесь, я девочку хотела, — солгала я и постаралась мило улыбнуться.

Юлька в руках у акушерки затрепыхалась, пискнула, потом сощурила один глаз и показала мне язык. Акушерка понесла ее к пеленальному столику, где тщательно укутала сначала в две пеленки, потом в розовенькое байковое одеялко и загрузила в высокую каталку. Эта каталка была точной копией магазинных корзинок на колесиках, только сделана была не из железной сетки, а из прозрачного пластика.

— Вот, мамочка, здесь она и будет спать. Сейчас вы еще немного полежите, и мы вас с ней в палату отвезем.

— А разве…

— Это у нас нововведение. У кого роды нормально прошли, того с детьми кладут вместе. А у вас, тьфу-тьфу-тьфу, роды прошли — дай Бог каждой!

— А я ведь…

— Понимаю, первый ребенок. И пеленать небось не умеете. Не волнуйтесь. К вам сразу сестричка придет. Все расскажет, все покажет. И пеленки выдаст. Ну, отдыхайте пока. — И акушерка вышла за дверь.

Я приподнялась на локтях и стала свою Юльку рассматривать. А Юлька, смешная белая гусеничка с розовокрасным личиком, все показывала мне свой крошечный язычок. У Юльки были ровные, яркие темные бровки, четко очерченные, словно нарисованные губы, и маленький пуговичный носик, и жгучие угольные глаза, и смуглая кожа.

Она, как и полагалось ей по всем законам генетики, ничем не напоминала Славу.

Чем больше я смотрела на нее, тем больше она мне нравилась. Неправда, что новорожденные дети уродливы, Юлька казалась мне очень красивой. И, уже засыпая от усталости, я подумала: «Ну и слава Богу, что не похожа…»

Юлька моя оказалась просто золотым ребенком. Она все и всегда делала вовремя. Она даже родилась вовремя — в самом начале лета, в аккурат между первым и вторым курсами. Мне и академический отпуск брать не пришлось, ведь к концу сентября Юлька подросла ровно настолько, что вполне могла провести некоторое время в обществе бабушки.

Юлька была в точности такой, какими описывают новорожденных детей учебники для молодых мам: при рождении она весила ровно три килограмма и триста граммов, рост ее составлял пятьдесят один сантиметр, головку она стала держать в месяц, переворачиваться — в три, первые зубы отпустила — в шесть, села — в семь, встала — в восемь, заговорила — в девять, пошла — в десять… и так далее, все как по писаному. По пустякам она не капризничала, ночью просыпалась не больше одного раза, хорошо кушала, не страдала ни газами, ни диатезом, да и вообще взяла от родителей только хорошее и с легкостью сочетала в себе Германово спокойствие с моим хроническим любопытством. Буквально все родственники и знакомые были от Юльки в полном восторге.

Самый бурный восторг выказала по случаю Юлькиного рождения моя мама. По крайней мере поначалу. Она обязательно приезжала к нам раз в неделю, в субботу или в воскресенье, выхватывала Юльку из кроватки, делала ей «козу» и с умилением ворковала: «Ну, как тут мое золотко, моя кровиночка, моя внучечка Юлечка?» А потом засыпала меня самыми разными советами, собранными за прошедшую неделю по знакомым, по журналам, по телику.

Первый месяц я, ощущая себя в роли матери еще не вполне уверенно, честно пыталась этим советам следовать, но вскоре поняла, что некоторые наставления взаимоисключают друг друга, и теперь только кивала в ответ, пропуская всю собранную новоиспеченной бабушкой информацию мимо ушей.

Как и полагается всем на свете бабушкам, моя мама считала, что ребенку уделяют мало внимания, что Юлька недоедает и недостаточно тепло одета. Мама, несмотря на летнюю жару, пыталась закутать Юльку сразу в несколько пеленок, признавала только фланелевые чепчики, привозила на «докорм» пачечки смеси «Агу-1» и во время своих приездов почти не спускала Юльку с рук — качала, мурлыкая под нос какую-то нечленораздельную колыбельную, сюсюкала и гулила. На меня, как обычно, ругалась: мол, плохая хозяйка, и готовлю плохо, и в квартире — бардак. Герман ругани не переносил. К концу визита он, человек по натуре совершенно флегматичный, начинал громко скрежетать зубами и поминутно выбегал на балкон покурить. Мамино присутствие действовало на его доброту и заботливость, как хороший растворитель на краску, и за считанные недели ничегошеньки от них не осталось.

Но мама моя на Германа внимания не обращала.

Мама влетала в кухню как торнадо, гремела кастрюлями и сковородками, готовила еду, которой хватило бы как минимум на десять человек. Грозилась:

— Вот выйду в сентябре на пенсию, буду сама за ребенком смотреть! На вас надежды мало! Вам волю дай, так и до рахита мою девочку доведете! И застудите!

Надо ли говорить, что Герман к перспективе тещиного переезда относился с нескрываемым ужасом.

А я, чтобы как-то сгладить ситуацию и избежать скандала, перед маминым появлением обязательно делала генеральную уборку, стараясь вылизать квартиру как можно тщательнее.

Только результаты моего многочасового труда маму никогда не удовлетворяли. Она всегда находила где-нибудь за шкафом или под кроватью не истребленную мной сориночку. ниточку или бумажку и начинала громко распекать меня за нерадивость. Что бы я ни приготовила, блюдо казалось маме недосоленным или пересоленным, недожаренным или подгоревшим. Мама считала, что я покупаю недостаточно качественные продукты, и пеняла мне по поводу Германа, который за время нашей совместной жизни «наел» уже килограммов десять: «Ты совершенно не кормишь мужа!»