— Какого черта ты говоришь обо мне всякие гадости Сороке?! — хлесткая пощечина, и на лице Сокола остается кровавый отпечаток.

— Что? — он сделал шаг назад и схватился за щеку. — О чем ты вообще?!

— Она считает, что я вас не люблю. Что я тварь последняя, а ты весь такой белый и пушистый.

— Все не так! — он схватил Ласточку за плечи. — Ее волновало, что у нас с тобой происходит. Я объяснил, что раньше мы любили друг друга, а теперь… все иначе.

— Иначе? — сердце Ласточки заплясало в бешеном ритме, и казалось, что грудная клетка вслед за ним начала ходить ходуном.

— Мы семья, — его голос стал звучать тише, а взгляд был прикован к земле. — Но… ты же ушла бы, если бы не обещание? Мы ведь связаны только им. После смерти Дрозда между нами не осталось… того, что было раньше.

— Я тебя ненавижу, — пощечина от Сокола оказалась сильнее любых ударов, и поэтому, чтобы защититься, ей пришлось зарыть глубоко в землю все, что только недавно вырвалось наружу. — Но слово свое я держу, — она развернулась, чтобы уйти, но увидела сзади Сороку, глаза которой покраснели от предстоящих слез.

— Лжецы, — девочка взглянула на Георгия Васильевича и мертвую собаку. — Лжецы! Зачем тогда позвали жить с вами? Вы только ругаетесь постоянно, как и мама. Зачем вы забрали меня от нее, если ничего не изменилось… — Сорока развернулась и направилась в сторону города.

Никто не побежал за ней, чтобы успокоить или убедить в обратном. Ласточка лишь приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но слов больше не осталось. Она чувствовала себя пережеванной на несколько раз, и хотелось закричать так сильно, как только можно.

— Нам всем нужно остыть, — Сокол едва коснулся ее плеча. — Я разберусь со всем этим. Иди, проветри голову, а я помогу похоронить собаку.

Ласточка повернулась на него, кивнула и побежала в противоположную сторону от города, в самую глубину леса. Злость и бессилие смешались воедино, и чтобы хоть как-то помочь себе, не свихнуться хотя бы телом, но она сбежала из этого кошмара. Мысленно она навеки прикована к Соколу, этим людям и проблемам, но если удастся хотя бы на несколько минут расправить онемевшие крылья, то она ухватиться за эту возможность зубами. Ласточка бежала, не разбирая дороги, оставляя в голове лишь шум ветра и картинку мелькавших перед глазами сосен. Представить бы, что сосны — это плохие дни, будто они также мимолетно остаются позади без следа и не несут свою тень в завтрашний день. Ласточка почувствовала невесомость и облегчение, которого не хватало, как воздуха легким. Кто-то спасается из суровой реальности алкоголем, Сокол причиняя боль близким словами, Георгий Васильевич, уходя в себя. А Ласточка выбрала бег до изнеможения. Так, чтобы ноги онемели и перестали двигаться, так, чтобы горло горело, а по всему телу пробегала колючая дрожь. Она упала на мокрую землю и закрыла лицо руками, чтобы подавляли в себе звук. Ее плечи содрогались, а ноги не позволяли поняться, заставляя полежать подольше.

На плите свистел чайник, и это был единственный звук, что хоть как-то разряжал тишину. Георгий Васильевич сидел за столом, глядя в одну точку, и, казалось, даже назойливый свист чайника не тревожил его. Сокол снял чайник и разлил кипяток по кружкам. Одну он поставил перед Георгием Васильевичем, а вторую оставил у себя. Сокол сел напротив и взглянул в бледное лицо мужчины.

— Вы как? — тихо позвал он.

— Тяжело, но я справлюсь. Она была мне другом на протяжении долгих лет. А теперь оставила после себя лишь воспоминания. — Он слегка улыбнулся. — К старости живёшь воспоминаниями о годах расцвета, как говорил Майкл Слэйд. Моя жена любила его книги. Я пережил множество хорошего и плохого, и теперь мне осталось лишь вспоминать об этом.

— Не обязательно жить прошлым, — Сокол опустил взгляд. — Неважно сколько вам лет, никогда не поздно начать с чистого листа. Каждый чистый лист это как новая маленькая жизнь, как новая глава в книге, которая может быть только интереснее предыдущей.

— Как чистый лист? — Георгий Васильевич усмехнулся. — Я начал другую жизнь в лесу и не собираюсь менять ее.

— Иногда не стоит отказываться от кусочков прошлого, чтобы сделать шаг в настоящее. — Он наклонил голову набок. — Помните, что я рассказывал о своей деятельности? О семье, что представляет собой сборную солянку? Присоединяйтесь к нам, и мы будем вместе помогать избавить город от грязи. Станьте частью нашей семьи, потому что я в этом нуждаюсь не меньше вашего. Вы сказали мне в нашу первую встречу, что мы можем помочь излечить друг друга.

Георгий Васильевич нахмурился и посмотрел куда-то за спину Соколу. Яркая амбициозность парня, что иногда скакала из крайности в крайность, пугала, но и влекла за собой, как маяк влечет одинокий в море корабль. Этот маяк мог оказаться простым костром на береге, о который предстоит разбиться, или единственным верным решением для спасения одинокой души. Георгий Васильевич собрался что-то ответить, но в домик ввалилась обессиленная Ласточка. В ее волосах остались листья и хвоя, но такой спокойной ее давно не видели. Она медленно прошла по гостиной, а после развалилась на диване рядом с Соколом.

— Я согласен, но при одном условии. — Он посмотрел на Ласточку, что удивленно изогнула брови. — И вы наречёте меня, как только согласитесь его соблюсти.

— Какое условие? — Сокол мельком взглянул на Ласточку.

— Отныне, если мы — это семья, то мы — это одно целое. Неделимое и дружное. У нас у всех одна цель — следить за внутренней стороной города, о которой не напишут в газетах и не скажут в новостях. На этой стороне нужно слушать, вникать и чувствовать то, что не почувствуют приезжие. Мы — глаза на затылке, что видят все. Ваши птичьи глазки будут повсюду, и никто не посмеет укрыться от этого взгляда. — Георгий Васильевич стукнул кружкой о поверхность стола. — Все наши проблемы остаются в стенах этого домика, а ваши проблемы — в стенах вашей комнаты. Раз уж мы вместе такие отрешенные и неприкаянные, то мы должны оставить после себя след чего-то светлого.