Пленников тут же продавали и торговались относительно цены их с людьми подозрительной наружности. Сильных воинов или юношей показывали, выхваляли их достоинства, красоту или силу, заставляли бегать, ходить, поднимать тяжести, и открывали им рот, как лошадям, чтобы увидеть зубы.

Лёжа кучей на земле, с перевязанными назад руками, воины плакали от стыда. Несчастных копьями заставляли поднимать головы и смотреть на купцов, с пренебрежением осматривавших их.

— Нынче цена на них очень низка, — говорили последние. — Вы наводнили ими все рынки Италии. Да и кроме того, как они все худы и слабы!.. Не дёшево будет стоить откормить их.

Мне пришло в голову, что Амбиорига могла быть в числе пленных, предназначенных на продажу с молотка.

«Нет, — думал я, — она не из таких, которые живыми отдадутся в руки... Её нет в живых. Мне следовало бы поискать её там, среди убитых, в том месте, где она билась у лагеря». Меня охватило отчаяние. «Зачем мне идти к Цезарю? Что я ему скажу? Что же мне просить у него? Она умерла! Не лучше ли мне броситься на грабителей и умереть с мечом в руках?»

И я уже взялся за рукоятку меча, как вдруг на повороте переулка увидел подходившего ко мне хромого центуриона, упиравшегося на копьё.

— Как, это ты? — сказал он. — Что ты тут делаешь?..

— Гней Марон! — вскричал я.

И, отойдя от солдат, провожавших меня, я подошёл к Марону.

— Моя невеста здесь в плену, — тихо сказал я ему, — и я иду к Цезарю выпросить её.

Он с грустью посмотрел на меня.

— Я не забыл, что обязан тебе жизнью, — сказал он мне, — и желал бы рискнуть ею для тебя. Но только подумай хорошенько! Что ты затеял? Явиться к императору тебе! Ведь ты бунтовщик, и твоя правая рука, обнажённая до плеча, меня не обманывает. Ты, должно быть, очень мало дорожишь своей жизнью?

— Так мало, что ради спасения своей невесты готов хоть на крест!

— Спасения!.. В том-то и трудность!

Я крепко стиснул ему руки.

— Ты знаешь что-нибудь о её судьбе? Говори! Она умерла? Или хуже того? Говори! Я всё могу выслушать.

— Нет, она не умерла. Но от этого не легче ни ей, ни тебе. Её подняли чуть живую, придавленную громадным куском плетня; она сорвала его с вала и попала под него как в сеть. Не будь этого, клянусь Геркулесом, никому бы её не взять! Невеста твоя настоящий дьявол. Она у нас убила и изранила целый десяток людей. Когда её подняли, то, судя по её одеянию, не знали, мужчина она или женщина… Но один союзник-галл крикнул: «Это женщина! Очень значительное лицо! Не трогайте её! Ведите её к Цезарю!» Её и свели к Цезарю, которому сначала очень хотелось осудить её на смерть. Этот паризский начальник просил его подарить её ему как рабу. Цезарь посмотрел на него... как умеет смотреть, и отвечал, что он подумает.

— Так он ничего не обещал ему?

— Нет. Но между паризом, который служит под римскими знамёнами, и другим, без устали воевавшим против них, разве можно колебаться? Не говоря уже о том, что он может не дать её ни тебе, ни тому, но зачислить её в добычу, предназначенную солдатам, или подарить её какому-нибудь центуриону, или же просто, узнав, в чём дело, бросить её в колодец.

— Разве он такой жестокий?

— Нет, он не жестокий, но только страшно озлоблен против вас всех, помешавших ему своим восстанием заниматься делами в Риме. Нет, он не жесток! При случае, он даже бывает очень снисходительным. При разделе пленных между войском и им, он оставил за собой всех эдуев и арвернцев. Говорят, что он хочет освободить их без всякого выкупа, чтобы ещё раз попробовать, нельзя ли сделать из этих народов себе союзников. Ты видишь, до чего он бескорыстен и великодушен!

— Иду к Цезарю! — сказал я. — Прощай! Может быть, ты меня никогда более не увидишь...

Не трудно мне было найти дом, в котором находился Цезарь. Его окружала громаднейшая толпа: военачальники римские, галльские предводители, представители народов союзных и побеждённых, толпы просителей и масса пленных.

В приёмную комнату я вошёл в сопровождении двух своих провожатых. Там было больше всего галльских предводителей с обнажённой правой рукой.

Многие пришли просить у Цезаря помилования своим соотечественникам. Другие просили за себя, стоя на коленях перед возвышением, на котором стояло кресло императора.

Цезарь говорил почти со всеми резким и строгим голосом. Иным он подавал надежду, другим он заявлял, что город их будет разрушен, а жители проданы в рабство. Некоторые, по его повелению, были тотчас же схвачены и уведены солдатами.

— Посадить их в одну темницу с Верцингеториксом и Вергассилавном.

Вдруг взор его упал на меня и орлиные глаза его пронзили меня до глубины души.

— Кто ты такой? И зачем пришёл?

— Я Венестос, сын Беборикса, начальник касторов из племени паризов...

— Паризов! Как кстати ты пришёл! Все они виновны. Мало того, что вы восстали против Лабиена, вы ещё пришли воевать со мной сюда! Я не пощажу ни одного человека... Нет, впрочем, я пощажу одного Кереторикса, который дрался под моими знамёнами. Всех же остальных я продам в рабство. Довольно с меня хлопот с крупными народами, как арвернцы или эдуи, чтобы возиться с мелюзгой... В Алезии париз может быть только убитым или в плену, или беглый. Каким образом ты тут очутился?