– Это не мудрено понять: я еду, чтобы жить вместе с нашим другом Фебуфисом и с ним вместе совершить службу искусству и вообще высоким идеям. Но ты опять улыбаешься. Не отрицай этого, я подстерёг твою улыбку.

– Я улыбаюсь потому, что, во-первых, не верю в возможность служить высоким идеям, состоя на службе у герцогов...

– А во-вторых?.. Говори, говори всё откровенно!

– Во-вторых, я ни тебя, ни твоего тамошнего друга не считаю способными служить таким идеям.

– Прекрасно! Благодарю за откровенность, благодарю!
– лепетал Пик, - и даже не спорю с тобою: здесь мы не велики птицы, но там...

– Там вы будете ещё менее, и я боюсь, что вас там ощиплют и слопают.

– Почему?

– О, чёрт возьми, - ещё почему? Ну, потому, что у тамошних птиц и носы и перья - все здоровее вашего.

– Грубая сила не много значит.

– Ты думаешь?

– Я уверен.

– Дитя! А я тебе говорю: ощиплют и слопают. Это не может быть иначе: грач и ворона всегда разорвут мягкоклювую птичку, и вдобавок ещё эта ваша разнузданная художественность... Вам ли перевернуть людей упрямых и крепких в своём невежестве, когда вы сами ежеминутно готовы свернуться на все стороны?

– Я прошу тебя, Мак, не разбивай меня: я решился.

– Ты просишь, чтобы я замолчал?

– Да.

– Хорошо, я молчу.

– А теперь ещё одна просьба: ты не богат и я не богат... мы оба равны в том отношении, что оба бедны...

– Это и прекрасно, зато до сих пор мы оба были свободны и никому ничем не обязаны.

– Не обязаны!.. Ага! Тут опять есть шпилька: хорошо, я её чувствую... Ты и остаёшься свободным, но я теперь уже не свободен, - я обязан, я взял деньги и обязан тому, кто мне дал эти деньги, но я их заработаю и отдам.

– Да; по крайней мере не забывай об этом и поспеши отдать долг как можно скорее.

– Я тебе даю моё слово: я буду спешить. Фебуфис пишет, что там много дела.

– Какого?.. "Расписывать небо", или писать баталии, или голых женщин на зеркалах в чертогах герцога?

– Ну, все равно, ты всегда найдёшь, чем огорчить меня и над чем посмеяться, но я к тебе с такою просьбой, в которой ты мне не должен отказать при разлуке.

– Пожалуйста, говори её скорее.

– Нет, ты дай прежде слово, что ты мне не откажешь.

– Я не могу дать такого слова.

– Видишь, как ты упрям.

– Ты, как художник, любишь славу?

– Любил.

– А теперь разве уже не любишь?

– Теперь не люблю.

– Что же это значит?

– Это значит, что я узнал нечто лучшее, чем слава.

– И любишь теперь это "нечто" лучшее более, чем известность и славу?.. Прекрасно! Я понимаю, о чём ты говоришь: это всё про народные страдания и прочее, в чём ты согласен с Джузеппе... А знаешь, есть мнение... Ты не обидишься?

– Бывают всякие мнения.

– Говорят, что он авантюрист.

– Это кто?

– Твой этот Гарибальди, но я знаю, что ты его любишь, и не буду его разбирать.

Мак в это время тщательно обминал рукой стеариновый оплыв около светильни горевшей перед ними свечи и ничего не ответил. Пик продолжал:

– Я не понимаю только, как это честный человек может желать и добиваться себе полной свободы действий и отрицать такое же право за другими? Если хочешь вредить другим, то не надо сердиться и на них, когда они защищаются и тоже тебе вредят...

– Говори о чём-нибудь другом!
– произнес Мак.

– Да, да; правда: это не в твоём роде, и ты уже сердишься, а я всё это виляю оттого, что боюсь сказать тебе прямо: мне прислали на дорогу денег.

– Поздравляю.

– И я нахожу, что мне много присланных денег... Мак, осчастливь меня: возьми себе из них половину, чтобы иметь возможность написать свою большую картину.

– Отойди, сатана!
– отвечал Мак, шутливо отстраняя от себя Пика, который вдруг выхватил из кармана бумажник и стал совать ему деньги.

– Возьми!.. Умоляю!
– приставал Пик.

– Ну, перестань, оставь это.

– Отчего же? Неужто тебе весь век всё откладывать произведение, которое сделает тебя славным в мире, и мазикать на скорую руку для продажи твои маленькие жанры?

– Я не вижу в этом ни малейшего горя: мои маленькие жанры делают дело, которое лучше самой большой картины.

– Ну, мой друг! что обольщаться напрасно?

– Я не обольщаюсь.

– Посмотри, сколько твоих жанров висят по тавернам: их и не видит лучшее общество.