– Что же это Несторка-то!
– начал он, только входя в комнату.

– А что?
– спросила Анна Михайловна, перелистывая с нетерпением повесть.

– И повести вам не прислал?

– Верно, у него у самого ее нет. Не скоро доходит за границу.

Илья Макарович заходил по комнате и все дмухал сердито носом.

– Читали вы повесть?
– спросила Анна Михайловна.

– Читал, как же не прочесть? Читал.

– Хороша?

– Хорошую написал повесть.

– Ну, и слава богу.

– Денег он пропасть зарабатывает какую!

– Еще раз слава богу.

– А что, он вам пишет?

– Пишет,- медленно проговорила Анна Михайловна. Илья Макарович опять задмухал.

– Водчонки пропустить хотите?
– спросила Анна Михайловна, не подымая глаз от книги.

– Нет, черт с ней! Чаишки разве; так от скуки - могу.

Анна Михайловна позвонила. Подали самовар.

– Вы на меня не в претензии?
– спросила она Илью Макаровича.

– За что?

– Что я при вас читаю.

– Сделайте милость!

– Скучно без них ужасно,- сказала Анна Михайловна, обваривая чай.

– И чего они там сидят?
– Для Даши.

Илья Макарович опять задмухал.

– Знаете, что я подозреваю?
– сказал он.- Это у него все теперь эти идеи в голове бродят.

– Попали пальцем в небо.

Илья Макарович хотел употребить дипломатическую, успокоительную хитрость и очень сконфузился, что она не удалась.

– А вот что, Анна Михайловна!
– сказал он, пройдясь несколько раз по комнате и снова остановясь перед хозяйкой, сидевшей за чайным столом над раскрытою книгою журнала.

– Что, Илья Макарович?

Художник долго смотрел ей в глаза и, наконец, с добродушнейшей улыбкой произнес:

– Махну-ка я, Анна Михайловна, в Италию.

– Это же ради каких благ?

– Еще раз перед старостью небо теплое увидеть. Душу свою обогрею.

– Э, не сочиняйте-ка вздоров! У кого душа тепла, так везде она будет тепла, и под этим небом.

Илья Макарович не умел сказать обиняком то, что он думал.

– Их посмотрю,- сказал он прямо.

– Ну, и что ж будет?

Илья Макарович долго молчал, менялся в лице и моргал глазами.

– Обрезонить надо человека; вот что будет!
– наконец вымолвил он с таинственным придыханием.

– Это вы Долинского хотите обрезонивать! Он не мальчик, Илья Макарович. Ему уже не двадцать лет, сам понимает, что делает.

– И ее,- еще тише продолжал художник.

– Ее?

Илья Макарович сделал самую строгую мину и качнул в знак согласия головою.

– Дашу?
– переспросила его Анна Михайловна.

– Ну, да.

– Не знаете вы, за что беретесь, мой милый!
– отвечала, улыбнувшись, Анна Михайловна.

– Слово надо сказать; одно слово иногда заставляет человека опомниться,- таинственно произнес художник.

– Кому же это вы будете говорить, что вы будете говорить, и по какому праву, наконец, Илья Макарыч?

– Право! С подлецом нечего разбирать прав!

– Пожалуйста, только не горячитесь.

– Нет-с, я не горячусь и не буду горячиться, а я только хочу ему высказать все, что у меня накипело на сердце, только и всего; и черт с ним после.

Анна Михайловна махнула рукой.

– Да и ей тоже-с. Воля милости ее, а пусть слушает. А уж я наговорю!

– Даше?

– Да-с.

– О, Аркадия священная! Даже не слова человеческие, а если бы гром небесный упал перед нею, так она... и на этот гром, я думаю, не обратила бы внимания. Что тут слова, когда, видите, ей меня не жаль; а ведь она меня любит! Нет, Илья Макарович, когда сердце занялось пламенем, тут уж ничей разум и никакие слова не помогут!

– Так что ж они о себе теперь думают!
– грозно крикнул и привскочил с места Журавка.

– А ничего не думают!

– Как же ничего не думают?

– А так - зачем думать?

– Как зачем думать? Помилуйте, Анна Михайловна, да это... что же это такое вы сами-то наконец говорите?

– Я вам говорю, что они ничего не думают.

– Да что же он-то такое? После этого ведь он же выходит подлец!
– Илья Макарович в азарте стукнул кулаком по столу и опять закричал: - Подлец!

– За что вы его так браните? Ну, что от этого поправится или получшеет?

– Зачем же он сбил девушку? Анна Михайловна улыбнулась.