Марта опять сказала мне то же самое.

Конечно, этот дискурс ее не устраивал, потому что она была представительницей менеджеров. По-моему, как раз после этих нескольких диалогов она перестала со мной разговаривать.

Не будем себя обманывать, она знала про мое семейное положение, но хотела, чтобы мы были вместе, то есть наверное, были кем-то вроде любовников, но не потому, что была влюблена в меня, нет! Я был ей нужен для эксперимента. Эксперимента, в котором она могла бы доказать, что любит и может управлять существами мужского пола, которые ее окружают. Таким существом был я. Используя меня, она удовлетворяла свои собственные садистские наклонности, приобретенные после безвременной кончины ее отца, умершего из-за стресса после того, как его объявили технологически избыточным, то есть уволили. Поэтому ей нужен был кто-то, кого она могла кормить, поить, покупать ему одежду и о ком заботиться, с кем она могла в любой момент перестать разговаривать, то есть полностью его игнорировать. А что я мог сделать, кроме как принять это, учитывая, что в наших отношениях все это было на заднем плане, на втором месте после удовлетворения самых элементарных сексуальных потребностей.

— Вот это попал, прямо чудовище, а не женщина, — крикнул Божо.

— Да уж, здорово она его, — добавила Веда.

— Извините, но я не позволю, чтобы вы так о ней говорили. В конце концов, я виноват, а не она.

— Ладно, — сказал Божо, — но как такому придурку, как ты, удалось снюхаться с такой благородной дамой, как она?

— Марта рассматривала меня скорее как сопутствующий ущерб, чем как человека, с которым она хотела сблизиться. Это имело какое-то отношение к ее кавалеру, то ли мужу, то ли просто мужчине, о котором она в последние годы была высокого мнения. Дело в том, что после того, как она стала финансово независимой, она решила, что в соответствии с западными тенденциями, она должна быть той, кто будет выбирать, а не той, кого будут выбирать.

— Бутылку!

— Поэтому она со скандалом выгнала Доне, или как там его звали, из своей жизни, как она позже сказала, — из-за якобы неспособности, что выглядело несколько парадоксально, учитывая, что было неясно, в чем состояла его неспособность. Вообще-то он был очень способным и искусным в устранении партнеров, которых защищала Марта, и я думаю, что одна из последних его угроз была адресована именно ее воображаемому другу, то есть мне. Угроза состояла в том, что он открыто предупреждал, что меня переедет грузовик, когда я меньше всего этого ожидаю, и что все это спишут на несчастный случай. Поэтому я избегал улиц, по которым ездят грузовики, но не потому, что просто боялся, а потому, что ужас пронизал меня до мозга костей. В то время, когда Марта еще разговаривала со мной, я чувствовал по ее голосу, что ей все равно, кто рядом с ней, пока она может удовлетворить свои новоприобретенные амбиции управлять миром мужчин вокруг нее. Напрасно друзья и родственники говорили ей: «Марта, ты зря пытаешься стать кем-то, кем ты не являешься, потому что в тебе кипит кровь твоих и наших предков, а они, по крайней мере те, что по женской линии, в основном молчали».

— Я молчать не буду, — сказала Марта, и действительно так и было.

— Водитель грузовика Доне и я вообще не были виноваты, по крайней мере, в том, что мы не смогли приспособиться к переходу, во всяком случае, я-то точно, да и Доне тоже, и хотя он умудрялся перевозить товары и людей туда-сюда на своем грузовике, этого было явно недостаточно.

А я помню, что в коммунистическую эпоху мы были сильнее женщин во всех отношениях, хотя и не знали, в какую эпоху мы живем. Я эту фазу развития общества пропустил, потому что был молод, и меня не интересовало ничего, кроме ее сексуальной составляющей. Лишь намного позже, оказавшись в демократической фазе, я начал анализировать фазу коммунистическую и часто говорил самому себе, что в то время Марта, естественно, была бы меньше макового зерна, во всяком случае, если бы вдруг не стала активным членом партии. Я напрасно говорил ей, что меня растоптало новое время, с которым я не могу справиться. Напрасно.

— Она заперла спальню — навсегда.

Я повернулся к Божо и Веде, чтобы увидеть выражения их лиц в связи с моей исповедью. Я хотел прочитать на них поддержку, эмпатию, симпатию или апатию. Меня в этот момент мучили угрызения совести, какие чувствует каждый человек после того, как он исповедался и вдруг осознал, что сказал слишком много и все сказанное может послужить причиной насмешек, направленных против него. Но я хотел, чтобы меня жалели, утешали и обнимали, и все это как выражение низшей формы человеческого самодовольства. Я хотел увидеть в их, пусть и пьяных глазах, что они на моей стороне и что, как и сейчас, именно я был невинно пострадавшим, а не какая-то там особа, хотя я полностью осознавал, что не только в моем случае, но и в других ситуациях, подобных моей, большинство под влиянием современной цивилизационной моды встанет на защиту женского достоинства. Чем больше я размышлял, найду ли я в их глазах одобрение моего случая, тем больше осознавал, что этого не только не произойдет, но более того, как уже бывало много раз прежде, меня обвинят в совершении преступлений психологического характера, направленных против неповинных женских существ. И наконец, почему Веда и Божо должны мне верить? Разве я сам не поднял вопрос о доверии и недоверии? Мы все еще были незнакомцами друг для друга и, вероятно, таковыми и останемся даже в узилищах, в которые нас ввергнут после поимки.

Конечно, больше всего меня беспокоило то, как эти двое, Божо и Веда перешептывались друг с другом и, казалось, понимали друг друга с помощью таинственных знаков, иногда с одного взгляда. У меня не было другого выбора, кроме как отнести их сообщения, явно направленные против меня, к категории заговоров против личности.

Надежда все же не покидала меня, поэтому я подумал, что, когда я обернусь, я все-таки увижу, как они, открыв рты и затаив дыхание внимают моему признанию, по поводу которого я уже чувствовал угрызения совести, и которое уже казалось мне таким жалким, что повторить его я бы не осмелился.

Но когда я обернулся, то увидел, что позади меня никого нет!

Я понял, что Веда и Божо выслушали лишь начало моей исповеди, прерывая ее краткими замечаниями, но последнюю и самую важную часть моего повествования я рассказывал сам себе, что я исповедовался только себе и что меня никто не слушал.

В панике я обшарил взглядом весь магазин, но не увидел ни следа Веды и Божо и не услышал их голосов.

Они исчезли! Именно это я сказал себе. На том месте, где они сидели, осталась только полупустая бутылка, которую я решил опорожнить в случае, если я так и не смогу их найти.

Исчезновение двух взрослых человек в таком маленьком пространстве казалось мне невозможным, если только они заранее что-то не спланировали, не нашли какой-то выход, через который они сбежали и теперь уже находились на свободе, оставив меня здесь взаперти в качестве единственной жертвы заговора. В первый момент я предположил, что им, должно быть, удалось во время моего полупьяного транса открыть дверь, выйти и забыть обо мне. Да, они казались мне людьми, способными поступить именно так.

Но вопрос был в том, как они это сделали, каким образом, ведь я давно уже рассмотрел все возможные варианты побега, и все напрасно. Как они смогли?..