Ветер гудом да шумом прошёлся по верхушкам сосен. Ручейки переливчатыми струйками зазвенели, птицы встрепенулись, заохали, залопотали, засмеялись. Кто научен, трелями рассыпался. Черный дятел приветственную дробь на корявой сосне изобразил.

Леший огляделся. Снега кругом все еще глубокие, непролазные. Солнце днем жарко печет, старается, да разве за раз такой покров морозный растопить? Чуть ночь – корочкой ручейки лесные покрываются, ветви деревьев индевеют и в утренних лучах потом переливаются каплями искрометными.

Снега высокие, ручьи меж ними быстрые, на полянках от теплых стволов пар поднимается, а из трещинок в коре, глядь, букашки глупые повылазили, солнечные ванны принимать.

Нахмурился леший – непорядок так рано таракашкам всяким показываться. Спать им еще до апреля месяца, до первых проталин, до зеленой травы-муравы. Нахмурился, задумался, усмехнулся в бороду мшистую, корявой рукой гусеничку-многоножку со ствола зачерпнул, крутанулся вкруг себя, снежную пыль поднял, слово волшебное молвил. Кинул ту гусеничку-многоножку прочь от себя, гаркнул лихо, и как снежная пыль вокруг осела, наблюдателям лесным – воронам да сорокам-сплетницам – видно стало – стоит под елками та же гусеничка, да раз в сто себя прежней больше. Стоит не двигается, снежком присыпана. А дядька уж за кузнечика веселого принялся. Соскреб с пенька, на палец посадил, дунул – и обернулся тот кузнечик махонький – черным великаном.

Замерли птицы, умолкли. Солнышко весеннее припекает, им бы петь-радоваться, а они лешего испугались, попрятались. Зверюшки попрятались. А леший смеется, звонко так с присвистом. Плечами скрипучими поводит. Понравилось ему баловство.

Лес полон тайн и чудесных превращений. Странные загадки хранит под корягами в тени, в серебряные дали заманивает, да не отпускает.

Стоит только приглядеться, можно увидеть танец лесных духов между ветвей на ветру; в лучах солнца, проникающих сквозь кроны, прелестные лица русалок; в черных пятнах теней в ложбинках, вдруг сверкнут чьи-то лукавые глаза, да раздастся тихий смех; а в морозных переливах снежинок – колдовство.

И тогда становиться совсем не странно, когда в двадцатиградусный мороз вдруг по-весеннему весело поют птиц или в оттепель на полянках и в чаще замолкает все живое. Лес он такой…

Вася Постников оступился от неожиданности и провалился по щиколотку в черную жижу весеннего болотца, образовавшегося прямо посреди тропинки. Плечо налетело на могильную оградку, рука нервно впилась в железный прут. За оградкой, на покосившемся деревянном кресте – старая табличка с фамилией, именем и датами.

Взгляд Васи невольно зацепился за надпись, и волосы зашевелились у него на голове. Он зажмурился, чувствуя щекотную истому страха, появившуюся под ребрами за грудиной, и растекшуюся до самых кончиков пальцев. Ему на мгновение показалось, что на табличке написана его собственная фамилия, его имя и отчество. Он немножко постоял, приходя в сознание и пытаясь разумностью логического убеждения внушить себе, что увиденное всего лишь фантазия, что нужно просто открыть глаза и посмотреть снова, но сделать этого никак не мог, парализованный страхом. В конце концов он просто оторвался от оградки, вытащил ногу из грязи и, не оглядываясь на могилу, раздвигая ломкий кустарник, лишенный листьев, побежал вперед, к белеющему впереди древнему храму.

Есть на свете такие уголки, затерянные вдали от больших дорог, словно заколдованные, о которых не надо выдумывать сказки. Там особенная атмосфера, ничем не тронутая с незапамятных времен. Трепет невероятности стелится туманом по земле, веет ветром промеж ветвей деревьев, говорит голосами птиц, весенней капелью и даже светом, льющимся с небес.

Вася Постников, молодой вполне успешный блогер, обожал приключения. Ему достаточно было малости, чтобы впечатлиться и полететь навстречу неизведанному, может быть поэтому, судьба сама подкидывала ему, как подарки, всевозможные чудеса, а может быть он додумывал, допредставлял, а потом рассказывал миру о том, чего на самом деле и не было никогда. Он совершил редкое в современном мире деяние – монетизировал свое увлечение, но в обычной жизни, не в выдуманной, был невероятно одиноким, тем самым грустным одиночеством, которое преследует творческих людей, вынужденных надолго погружаться в создаваемые ими самими иллюзии. Возвращаясь в реальность также, как ныряльщик возвращается на поверхность из глубин прекрасного моря, Вася не понимал, как можно жить среди безрадостности серого мира, общаться и любить. У Васи конечно же были знакомые, приятели, но не было ни одного единомышленника, способного полностью проникнуться его мистическим трепетом, разделить с ним тяготы долгих удивительных путешествий, обсудить на равных испытанные ощущения. Девушки не оставались с ним надолго, чураясь его «безумия», приятели смеялись и разбегались по своим важным ЦНИИ «работать», а не заниматься «фигней».

На этот раз, знакомый электрик, помогавший Васе делать разводку в новой квартире, рассказал про заброшенную в северных лесах за Волгой церковь, где творилась всякая дичь. Электрик свернул к церкви случайно, доверившись навигатору, а потом не знал, как ноги унести. Рассказ поразил Васю. Собственно, именно такие поездки приносили блогеру неплохой заработок, немного удивлявший его «нормальных» приятелей. Недолго думая, он собрался, прыгнул в видавшую виды Шниву и ткнул пальцем на карте нужный пункт.

Шумная трасса уходила севернее, на Киров. Вася свернул с нее налево, километров за семьдесят от Города и понесся на всем газу по пустой, волнистой шоссейке, совсем недавно залитой свежим асфальтом, удивляясь тому, какие замечательные дороги ведут к вожделенным чудесам. Только он так подумал, электронный голос велел ему сворачивать направо, а потом возмущенно сообщил, что маршрут перестроен и надо бы развернуться. Вася просто сдал назад, благо ни одной другой машины нигде не наблюдалось.