Паника объяла Нур и Самаху. Самаха сказал:

— Мечта о наследстве пошла прахом…

— Но твои права не пострадают, — сказала мать, сама не веря в свои слова.

— Представляете ли вы, что Аль-Калабши будет печься о том, чтобы соблюсти закон?! — спросил у неё Самаха.

Нур Ас-Сабах предостерегла его:

— Жизнь дороже денег…

— Его люди глаз с меня не сводят и ночью, и днём. Для него, как последователя ужасного семейства Ан-Наджи, сложились новые обстоятельства, которые заставляют его проявлять ещё большую осторожность, — гневно заявил он.

Нур Ас-Сабах вздохнула и ответила:

— Будь осторожен, сынок. Проклятие на твоего отца, а тебя пусть хранит Господь.

Самаха питал убеждённость, что его жизнь по-прежнему находится в опасности, ибо всё наследство его отца могло достаться одной только Санбале, и тогда глава клана раз и навсегда упрочит своё положение.

Удивительно, но сам Шамс Ад-Дин недолго полагался на вновь обретённые, и такие приятные покой и уверенность. Что могло помешать Самахе отомстить ему? Ведь он лучше всех знал безрассудный нрав своего сына. А был ли кто-то сегодня сильнее Сумы Аль-Калабши? Страх смерти подтолкнул его в пасть самой смерти: ведь вождь клана не успокоится, пока не вытащит из него всё, вплоть до последнего гроша. Пр правде говоря, его не влекла Санбала. Он вновь испытывал нежность к Нур Ас-Сабах. Однако ему пришлось терпеливо нести это бремя, наряду с другими жизненными тяготами. Но была одна истина, что вонзала в его плоть свои когти: вчерашний день никогда уже больше не вернётся…

Как-то ночью Сума Аль-Калабши наведался к нему домой. Он сделал знак своей дочери, и та покинула комнату. Шамс Ад-Дин насторожился в ожидании какого-нибудь подвоха: к чему это приходить с визитом ночью? Лицо его тестя внушало ему отвращение: круглое, смахивающее на шар, всё в шрамах, равно как и та уверенность, которую он внушал сам себе, сидя в чужом доме рядом с другими людьми, обитающими в нём. Он принялся рассуждать о чудесных совпадениях, диковинных поворотах судьбы, и неведомых силах, управляющих судьбами всего человеческого рода. Шамс Ад-Дин был в растерянности из-за раздумий над этим, пока глава клана не заявил:

— Посмотри, например, насколько существование некой определённой персоны одинаково неудобно для нас обоих.

Он с первой же секунды сообразил, о чём тот говорит. Перед глазами его предстал образ сына, Самахи. Он испытывал ужас скорее от такого совпадения мнения этого человека с его скрытыми желаниями, чем боялся за единственного отпрыска. Прикидываясь невежественным дурачком, он спросил:

— Кого вы имеете в виду, учитель?

Аль-Калабши с раздражением сказал:

— Ну нет! Не держи меня за идиота, отец Самахи!

Шамс Ад-Дин в ужасе произнёс:

— Вы имеете в виду Самаху?

— Ты и сам имеешь в виду именно его!

— Но он мой сын.

— Ты тоже был сыном своего отца.

Шамс Ад-Дин нахмурился, страдая от боли:

— Но вы сами такая сила, которую ничем не испугаешь…

— Хватит уже нести всю эту чушь. К тому же, ты не понял, видимо, мою цель…

Шамс Ад-Дин с негодованием сказал:

— Разъясните…

— Переведи всё своё имущество на имя жены, тогда Самаха разочаруется и уйдёт.

Сердце Шамс Ад-Дина аж упало. Словно моля о помощи, он произнёс:

— Или это подтолкнёт его взять, да отомстить мне!

— Тебя не коснётся никакое зло, пока я жив.

Он увидел, как перед ним раскрылась ловушка. Охотник обнажил клыки. Смерть или бедность, или и то, и другое сразу. Невозможно принять, и невозможно отказаться. Он умоляющим тоном попросил:

— Дайте мне время подумать.

Сума неодобрительно нахмурился:

— Я ещё никогда не слышал ничего подобного…

— Только небольшую отсрочку, — взмолился Шамс Ад-Дин.

Сума встал:

— До завтрашнего утра. У тебя есть только эта ночь.

Шамс Ад-Дин не мог закрыть глаза даже на миг. Санбала, наряженная и подкрашенная, не дождавшись его, так и уснула, сморённая сном. Он потушил светильник и завернулся в свой шерстяной плащ, оберегая себя от холода. В темноте он видел призраков. Всех призраков прошлого. Что за внезапный упадок такой после подъёма? Разве ему не пришлось и так нести своё бремя? Разве он не искупил свои грехи терпением и мукой? Разве не сохранял серьёзность, прямоту и стойкость? Как же это падение могло перечеркнуть всю его борьбу, не дав ему даже шанса на защиту? Всё это случилось из-за того, что он погрузился в пропасть страха. Да, страх — вот истинный виновник несчастья. Он испугался своего сына и прогнал его, а затем развёлся с его матерью и своими же ногами отправился в самое логово дьявола, продолжая здраво рассуждать. Но как он сможет здраво рассуждать в такой панике? Когда же он поборол собственный страх, то с горделиво поднятой головой теперь противостоял самой жизни. Его не сломили ни превратности его хромой судьбы и скверная репутация, ни собственное отвратительное преступление, ни презрение к нему в переулке. Он покорил отчаяние, заставив его работать на себя. На беспутной основе выстроил благочестивую семью, преуспел в работе, заполучил силу и богатство, когда превозмог страх. И вот сегодня от него требуют отказаться от этого богатства. Завтра Самаха придёт и убьёт его, а послезавтра Самаху заберут за это преступление, а Аль-Калабши будет наслаждаться и деньгами, и безопасностью. И тут призрак во тьме сказал ему: «Не убивай своего сына и не подстрекай его убивать тебя. Не подчиняйся тирану и не поддавайся страху, заставь отчаяние работать на тебя. Ищи в смерти любезное утешение, если жизнь стала тебе невмоготу…»

Снаружи бушевал зимний ветер, словно кого-то оплакивая. Охваченный опьянением от воспоминаний, он представил себе Ашура, прислушивающегося к тому же самому ветру однажды ночью в своём бессмертном подвале…

Утром заморосил дождь, пропитанный чистым, переменчивым и бунтарским духом месяца Амшир [10] . Холод пронизывал до мозга костей. Шамс Ад-Дин шёл по скользкой земле, опираясь на свою толстую палку. Сума Аль-Калабши, сидя по-турецки на своём привычном месте в кафе, поприветствовал его: