– А ей что такое?

– Как что такое? Она вас рекомендовала, за вас старалась, просила, а вы пошли, обругали знакомого ей человека в его же доме и при его же слуге. Ведь это же так не водится.

– Отчего - не водится?

– Ну вот еще: "отчего?" - не водится, а вдобавок ко всему, может быть, вы поступили не только грубо, но и совершенно несправедливо.

Шерамур сделал вид резкого недоумения и вскричал:

– Как это... я несправедливо сделал!

– Да; вы несправедливо сделали; этот чиновник в самом деле мог быть занят, мог и позабыть.

– Ну, перестаньте.

– Отчего?

– Какие у них занятия!

– У дипломатов-то?

– Да!

– А сношения?

– Все глупости.

– Покорно вас благодарю.

– Разумеется; у них жрать всегда готовое. Я, батюшка, проходил, сам видел: внизу там повар в колпаке, и кастрюли кипели. Чего еще: жри пока не надо.

Я дольше не выдержал, рассмеялся и приказал подать еще вина.

Шерамур осветился; он почувствовал, что его пытка кончилась: он опять изловил мою руку, помял ее, поводил, вздохнул и сказал:

– Бросим... не надо ничего.

– Это дело о вашей судьбе бросить?

– Да; какая судьба... Ну ее!..

– А мне, - говорю, - ужасно даже это ваше равнодушие к себе.

– Ну вот - есть о чем.

"Русский человек, - думаю себе, - одна у него жизнь, и та - безделица". А он вдруг оказывает мне снисхождение.

– Вы, - говорит, - можете, если хотите, лучше в Петербурге.

– Что это такое?

– Да прямо Горчакову поговорите.

– А вы думаете, что я такая персона, что вижу Горчакова запросто и могу с ним о вас разговаривать и сказать, что в Париже проживает второй Петр Иванович Бобчинский.

– Зачем Бобчинский - сказать просто, так, что было.

– А вы думаете, я знаю, что такое с вами было?

– Разумеется, знаете.

– Ошибаетесь: я знаю только, что вас цыгане с девятого воза потеряли, что вас землемер в тесный пасалтырь запирал, что вы на двор просились, проскользнули, как Спиноза, и ушли оттого, что не знали, почему сие важно в-пятых.

– Вот, вот это все и есть, - больше ничего не было.

– Неужто это так - решительно все?

– Да, разумеется, так!

– И больше _ничего?_

– Ничего!

– Припомните?

Припоминал, припоминал и говорит:

– Я у одной дамы был, она меня к одному мужчине послала, а тот к другому. Все добрые, а помогать не могут. Тогда один мне работу дал и не заплатил - его арестовали.

– Вы писали, что ли?

– Да.

– Что же такое?

– Не знаю. Я середину писал - без конца, без начала.

– И политичнее этого у вас всю жизнь ничего не было?

– Не было.

– Ну так вот же вам последний сказ: как вы себя дурно ни держали в посольстве, ступайте опять к этой даме и расскажите ей откровенно все, что мне сказали, - и она сама съездит и попросит навести о вас справки: вы, верно, невинны и, может быть, никем не преследуетесь.

– Нет; к ней-то уж я не пойду.

– Почему? Молчит.

– Что же вы не отвечаете? Опять молчит.

– Шерамур! ведь мы сейчас расстаемся! говорите: почему вы не хотите опять сходить к этой даме?

– Она бесстыдница.

– Что-о?

Я от нетерпения и досады даже топнул и возвысил голос:

– Как, она бесстыдница?

– А зачем она черт знает что читать дает.

– Повторите мне сейчас, что такое она дала вам бесстыдное.

– Книжку.

– Какую?

– Нет-с, я этого не могу назвать.

– Назовите, - я этого требую, потому что я уверен, что она ничего бесстыжего сделать не могла, вы это на нее выдумали.

– Нет, не выдумал. А я говорю:

– Выдумали.

– Не выдумал.

– Ну так назовите ее бесстыдную книжку. Он покраснел и засмеялся.

– Извольте называть!
– настаивал я.

– Так... вы по крайней мере - того...

– Чего?

– Отвернитесь.

– Хорошо - я на вас не гляжу.

– Она сказала...

– Ну!

Он понизил голос и стыдливо пролепетал:

– "Вы бы читали хорошие английские рооманы..." и дала...

– Что-о та-акое?!

– "Попэнджой ли он!"

– Ну-с!

– Больше ничего.

– Так что же тут дурного?

– Как что дурного?.. "Попэнджой ли он"... Что за мерзость.

– Ну, и вы этим обиделись?

– Да-с; я сейчас ушел.

Право, я почувствовал желание швырнуть в него что попало или треснуть его стаканом по лбу, - так он был мне в эту минуту досадителен и даже противен своею безнадежною бестолковостью и беспомощностью... И только тут я понял всю глубину и серьезность так называемого "петровского разрыва"... Этот "Попэнджой" воочию убеждал, как люди друг друга не понимают, но спорить и рассуждать о романе было некогда, потому что появился комиссионер и возвестил, что время идти в вагон.