Впрочем, уже сегодня. Дай-ка я еще куда-нибудь слетаю, пока не началось. Кого бы навестить, пощекотать ненароком пятки призрачной рукой, обронить любимую вазу с полочки… Начальницу проведаю. Вот кто меня всегда раздражал, как гвоздь в ботинке. На меня, такую эффектную, не дуру, с ухоженной и тренированной оболочкой смотрела порой, как на насекомую — с изучающей жалостью. Полечу, оброню ей парочку ваз. Особенно меня возмутила одна фраза — что-то про «люди мне давно не интересны, ничего нового». Почему-то я отнесла её на свой счет. Три вазы. И любимый торшер. Хотя, что-то мне подсказывает, что ни ваз, ни торшера.

Так и было — книги, книги, какие-то сувенирные побрякушки со всего света и мохнатый белый ковёр, дорогущий. Я тоже такой хотела. Лежать на нем, смотреть в огонь и мечтать о том, чего никогда с тобой так и не произойдёт… Ковёр-самолет мечты. В свете ночника — едва угадывающийся под одеялом силуэт и огромный чёрный кот, ушастой головой на подушке. Почуял меня, зверина. Приоткрыл глаза и шевельнул лапой, выпустив сабельки когтей. Они нас чувствуют сразу. Я тоже прониклась к нему симпатией до такой степени, что передумала устраивать небольшой погром, только развернула фотографию улыбающегося молодца — сын, любовник? — лицом к стене, да повесила на люстру один из тёплых носочков, валявшихся у кровати. Полтергейст — это мы. Вообще-то я сомневаюсь, что старушка обнаружит мои проделки, она выше этого. Противная сушеная стрекоза, не досчитаетесь сегодня в трудовых рядах лучшего сотрудника. Оборот фирмы упадет, молодой любовник отвернется… Кот угрожающе заворчал, фигурка из-под одеяла то ли локтем, то ли коленом торкнула его в бок. Ну ладно, некогда мне тут с вами. На ковре в гостиной валяться не стала — мы умеем моделировать любые ощущения, если захотим. Беда только одна — нам мало чего хочется.

3

Это в прежней жизни хотелось всего и сразу. Было такое ощущение, что эта самая жизнь утекает плавной реченькой, журчит ручейком… и всё, почему-то — мимо, мимо. Было весело, но как-то однодневно. И веселья хотелось всё больше, чтобы не задумываться о том, что на завтра от сегодня не остается ничего.

А теперь у меня ни завтра, ни сегодня — одна сплошная вечность. Нет будильника, нудного осеннего дождя, насморка, долгих тёмных вечеров с дырками городских огней и много чего ещё. Я не могу наглотаться солёной морской воды, раскинуться под ласковым утренним солнцем, лететь на любимой машине по шоссе, целовать в макушку ребенка. Я могу только моделировать это в своём сознании, вспомнив земные ощущения. Хорошо, что хотя бы есть, что вспомнить. С этим у меня всё в порядке — я была ударницей жизненных ощущений.

Резкий звук, безобразно нарушивший плавность приятных размышлений, дал знать, что меня хватились. Ну, что ж, придется наведаться на место событий. На самом деле, все эти рыдания и сожаления об ушедшем совсем нам не нужны. Даже более того, доставляют страдания. Здесь нам просто надо знать, что нас — там — любили.

Тряс и бил по щекам любезный супруг, надеясь вернуть меня из небытия. Наверное, оболочка ещё не остыла, ещё давала обманчивые надежды. Увы, милый, увы — не откроет выразительные глазки, чуть затуманенные утренним непониманием места и времени, ваша возлюбленная супруга. Она нынче не здесь. Оставьте в покое моё тело, вольно вам! Имейте уважение к смерти, этому великому достижению земной эволюции… Понял, присел на край кровати, сжав голову руками. Мою новую сущность пронзила жалость к нему или как там называется теперь это чувство, шилом тыкающее в сердце.

Уходить ведь всегда легче, чем оставаться. Нужно дать знак, что мне, в общем, не так уж и плохо здесь. Изображаю на бывшем лице намек на улыбку. Ничего получилось — хорошо уходить молодой-красивой. В оцепенении рассмотрев изменившееся выражение, супруг отреагировал странно, видимо приняв это за издёвку — сказал «сука» и заплакал. Ну да, ну да, особого понимания между нами никогда не было. Нужно будет присниться ему сегодня, сказать всё словами — не плачь по мне милый, не горюй, у тебя на руках наше дитя, кобыла великовозрастная, ни учиться особенно не желающая, ни работать. Вот по какому поводу плакать-то надо, прямо слезами заливаться. Одному ему точно не справиться, придется женщину какую подыскивать да пути их пересекать… У нас есть некоторые возможности в этом плане.

Я уж и судьбу его дальнейшую обдумала, и планов настроила, а он сидит как истукан, простигосподи. Звони в «скорую», милый, они должны приехать и зафиксировать моё новое состояние. Документ тебе выдать, где написано, что нет меня более среди живущих. Те полицию вызовут, менты подозревать тебя приедут, а как ты хотел? Нет, любимый, позвони-ка ты лучше маме. Она женщина мудрая, недаром ей так не нравился наш союз. Она, конечно, дама тактичная, и не скажет «ну вот, я же тебя предупреждала». Но подумает. Ну ладно, разбирайтесь тут сами. А у меня есть возможность побывать в дорогих и любимых местах, а также там, где я никогда не была, но хотела. Привет.

4

Ну, сначала к морю, всё равно к какому, но лучше тёплому. Должно, там сейчас хорошо — не жарко, вода и воздух одной температуры, пальмы, сосны, горы. Мечта! Нас, ушедших, там много … гуляет. Месяц назад здесь же, ещё будучи совершенно живой и здоровой и ни о каком таком изменении реальности не предполагая, я хотела вернуться — например, через годик. А получилось даже раньше… Вот и наши — парочка в одеждах прошлого века. Этих, наверное, дети сюда «намечтали» — бывает и такое. Это — когда очень хочется, чтобы ушедшие родители увидели то, что при жизни не могли себе позволить. Ходят бабушка с дедушкой себе по аллейкам туда-сюда, удивлённо всё разглядывают. Не иначе, думают — наконец, в коммунизм попали. А что, похоже.

Тут же земные отдыхающие толкутся, им нужно все блага успеть вкусить за неделю в этом раю. Нас они не видят, даже не подозревают, что мы — рядом. Такое вот интересное местечко. Море спокойное, почти без волн, девочка с пирса кормит жадных рыбёшек, разноцветными кляксами повисли на ярко-голубом небе парашюты. Если смотреть в воду с высоты, видно всё, до самого дна — камни, песок, обломки цивилизаций и затонувшие корабли с сокровищами.

В горах пахнет нагретой солнцем хвоей, упорно карабкаются мускулистыми корнями вверх по камням сосны. Журчит между ними призрак речушки с быстрой холодной водой. Еще выше, где нет ни деревьев, ни травы, цепляются боками за макушки гор облака, да тыкает полумесяцем в небо, один Аллах знает как, оказавшаяся здесь мусульманская церквушка.