— Это он… Это же он, да? — ахнула девушка.

Там, в бьющихся живой силой переплетениях, сидел, скрестив ноги, юноша из народа шурров. Длинные рога, как у его отца, сливались с ветвями, а руки его пронзали тонкие, молодые побеги, пульсирующие в такт его сердцебиению. Словно извращенные больничные капельницы и катетеры, они проникали в его вены, наполняя их темно-зеленым соком, отчего каждая венка, каждая жила темнела на его бледной коже.

— Пусть улетят, — строго прохрипел Ар.

Юноша медленно вздохнул, и изо рта его серой дымкой вырвались чащобные споры, пахнущие влагой и мхами. Байлефы, кружившие над ними, стали послушно разлетаться кто куда, расчищая небо над головой. Снова вниз золотыми копьями ударили лучи полуденного солнца.

— Вы не… — тихо прошептал пересохшими губами юнец. Люба склонилась над ним, прислушиваясь и затаив дыхание. — Вы не понимаете… Никто не понимает…

— Что не понимаем? Что такое? Скажи, ну! — взмолилась девушка.

— Отец сказал… Нельзя. Он не понимает…

— Его отец приказал нам его убить, — мрачно произнес кардиец, держа меч у горла юноши. — Дело не в байлефах. Дело в нем. Он — цель.

— Но зачем? На кой гух ему убивать собственного сына?

— Чтобы вот это, — Ар обвел “взглядом” нарост. — Не всплыло. Если об этом прознают высокие дома — по всему Шурраху начнутся чистки.

Вопросов становилось все больше, и от обилия мыслей и новой информации начинала болеть голова. Но больше времени на разговоры не было — с трех сторон из леса все ближе и ближе доносились голоса мужчин-шурров, окружавших источник миама.

— Стой! Не убивай его, — Люба схватила спутника за руку, когда тот уже занес клинок. — Убьем — у нас не будет веса в переговорах. Ты справишься со всеми ними?

Ар покачал головой.

— То-то и оно. Давай-ка…

Она стала одну за другой выдергивать тонкие ветви из рук юноши. Тот застонал, цепкие корни потянулись к Любе, но слишком непокорной была сила миама, слишком мало он о ней знал и не мог дать отпор. Ар обрубил мечом оставшиеся корни, и под стон, полный боли, срезал часть рогов, что успела слиться с деревьями.

— Держи его поближе к себе. Вот так, — Люба помогла закинуть худого, хилого мальчика на плечо воину, и вместе они стали выбираться наружу. — Спокойно…

Когда они вышли на свет, вокруг уже собралась толпа. Все, кто мог держать оружие, были здесь — крепко сбитые мужчины, кто с палицами, кто с деревянными вилами, окружили пару. Прижимаясь к Ару, Люба окинула взглядом толпу, понимая, что каким бы умелым воином ни был кардиец, настолько много разъяренных отцов и братьев ему никак не одолеть.

Глубоко вздохнув, она крепко сжала руки в кулаки, прислушиваясь к удивленным шепоткам и вздохам среди шурров. Шаг вперед, холодный взгляд. Голосом, который она никогда ни на кого не поднимала, Люба жестко приказала:

— Отведите нас к шаману!

***

В юрте было неспокойно. Меж шатров и развевающихся на ветру бельевых веревок бродили женщины. Кто-то хватал детей, уводил внутрь, другие напротив, с интересом наблюдали за вернувшейся из леса процессией.

Впереди всех шел староста — самый крупный, с толстыми, острыми рогами, а подле него — его женщина, Манья. Вслед за ними Люба и Ар, на плече которого покачивался ослабевший от избытка миама юноша, а уже за ними — все остальные.

— Эй-эй, вы чего наделали там, а? Это что такое? — выскочил на дорогу Цуйгот.

Староста грубо отмахнулся от него:

— Прочь, жаба. Это вас не касается.

Тот возмущенно надул щеки, хотел было продолжить, но быстро понял, что дело пахнет жареным. Он попятился, а затем, развернувшись, побежал к своим, на ходу командуя готовиться к отбытию.

— Отвлеки их на пару минут, — пытаясь унять дрожь, тихо прошептала Люба. — Доверься мне.

Кардиец зашевелил заостренными ушами, прислушиваясь, и тихо, хрипло угукнул.

Шаман уже ждал снаружи. Опираясь на кривой, закрученный посох, он медленно шел в сторону вернувшихся из леса людей. Староста и его жена расступились, давая дорогу кардийцу. Тот все так же сжимал в одной руке меч, а второй аккуратно опустил юношу с плеча на землю перед его отцом.