Мелиты — малочисленная раса, предпочитающая изоляционизм и традиции в угоду связям с прочим населением тагацита. Представляют из себя людей, полностью, кроме лица, ладоней и ступней покрытых шерстью, а также имеющих длинный функциональный хвост как пятую конечность. Отличаются высоким уровнем интеллекта и предрасположенностью к освоению сложных ремесел.

Экиты — самая малочисленная и загадочная раса Шестилунья. Встречаются крайне редко и, в большинстве своем, являются советниками и почетными членами знатных домов. Внешне напоминают обычных людей, но имеют дополнительную пару рук, а также выделяются высоким ростом, серым цветом глаз и белыми волосами. По слухам, если не бессмертны, то как минимум являются долгожителями, чей возраст может достигать нескольких сотен лет.

Пролог

Полтора часа туда, полтора обратно. УАЗ, давно уставший, со старческой ржавчиной на порогах, скрипя, неспешно продвигался по промерзшей колее. Подвеска здесь помогала мало, водителя то и дело подбрасывало вверх на случайных кочках и выбоинах — последние, правда, были не исключением из правила, а скорее самой дорогой, каковой здесь, в общем-то, и не было. Оно и понятно, никто не станет проводить асфальтированную дорогу к мертвым деревням да живописным, но безлюдным горным долинам. Полтора часа на дорогу — лучшее, на что можно надеяться в этой глуши, и тут все мысли концентрируются лишь на том, чтобы особо ценный груз не слишком сильно растрясло по пути.

Когда блеклые фары накаливания выцепили в полуночной тьме низенькие, обдуваемые всеми ветрами здания, издали напоминавшие крошечную деревню или хутор (пусть они и были в несколько другой стороне необъятной), раздался лай. Маленькая, хвостик бубликом рыжая дворняга, истошно лая, вышла на свое регулярное сражение с ветряной мельницей. Мельница, скрипя, заехала за открытые ворота, кипящий двигатель, поперхнувшись, затих, и, наконец, водитель вышел на свет, льющийся из-за помутневших стекол обсерватории.

— Да отстань ты! Ну! — шикнул на дворнягу юноша в очках, вытаскивая с заднего сиденья пакеты с продуктами. — Отвяжись, кому говорю!

Но Буся не отвязывалась. В обсерваторию ее не пускали, и общение с ее обитателями, как правило, сводилось к кормежке два раза в день да изредка в скулеже с подвыпившим поваром-охранником Захаром Степановичем, поэтому возможность получить капельку внимания собака не могла упустить. Но лай, каким бы рьяным он ни был, был лишь игрой — хозяйку выдавал ее резво машущий из стороны в сторону хвост.

— Ты чего к собаке пристал? — тяжело вздохнула фигура в ярко освещенном дверном проеме. Она поправила очки, смахнула со лба прядь выбившихся из хвоста волос и усмехнулась: — Изголодались по женскому вниманию, Евгений Иванович?

— Любовь Васильевна! — осадил юноша, захлопывая дверь машины. — Вы чем языком чесать, лучше б с пакетами помогли. Не клуб джентльменов.

Двое очкариков зыркнули друг на друга. Даже собака на мгновение затихла, пригнув торчащие ушки к голове. А затем, два голоса среди полной звезд ночной темноты, мерзенько, устало захихикали.

— Небось весь вок мне раз… Разэтовал. Растряс. Как всегда. — пропуская юношу внутрь, Люба глянула в темноту, в холод, и хотела было закрыть дверь, но, вздохнув, добавила: — Ну заходи, заходи, господи.

Буся, радостно маша хвостом, забежала внутрь. В такой холод и собаку в обсерваторию можно, покуда кто из старших научных сотрудников не заметит.

— Тьфу ты, блин. Растряс, ага, — буркнула девушка, шурша пакетом. — Ну, хоть палочки не забыл, и на том спасибо. Продолжишь глицин пить — так вообще память как у слона станет.

Женя принялся разбирать пакеты. Что портится — в холодильник, что было горячим — на очередь в микроволновку. Ночь будет длинная, такие дежурства носили в себе отпечаток холода, завывавшего снаружи, и одиночества от ощущения отдаленности от людей. Оно и понятно, до ближайшей деревни на машине добираться не меньше получаса, а до Иркутска те самые полтора часа. Тут хочешь-не хочешь, а начнешь тосковать по простому, человеческому общению, особенно когда весь персонал десятый сон видит, а ты, как дурак, пялишься в мониторы, на которых ничего не меняется последние тридцать лет.

Микроволновка пропищала, и Люба вытащила из нее разогретую азиатскую гадость. “Догоняй”, лишь успела бросить она, и, подметая огромным халатом пол, скрылась в недрах обсерватории, направившись на свое рабочее место. Женя же, проводив ее взглядом, вздохнул, и вытащил из пакета одну-единственную грушу, какую успел урвать в это время года.

По пути к рабочему месту, он стал разбирать почту, которую едва успел забрать в уже закрывшемся отделении почты. Личные письма, разумеется, трогать не стал, это был бы совсем уж моветон даже для неприлично сблизившихся научных сотрудников, запертых вместе на отдаленной научной станции. Было одно, впрочем, которое мог открыть и он — письмо из РАН с несколько пугающей красной каймой на конверте. И чем дальше Женя читал его, тем беспокойнее его замерзшие после долгой дороги пальцы сжимали документ. Глаза под толстыми линзами очков прищурились, губы поджались, и любой бы, пожалуй, мог заметить по его лицу, что что-то не так, кроме единственной, кроме него, кто сейчас не спал.