Действие открывается собранием адских духов, и подчиненные отдают отчет своему господину сатане о предпринятых ими и выполненных деяниях. Представь себе, что может создать из подобного сюжета такой человек, как Лессинг! Последний из низших чертей появляется и докладывает, что он нашел на земле по крайней мере одного человека, к которому никак не подступиться! У него нет ни единой страсти, ни единой слабости. По мере того как глубже вникаешь в сущность этого известия, больше раскрывается и характер Фауста, и на расспросы о всех его стремлениях и наклонностях дух, наконец, отвечает: у него только одно стремление, одна склонность - неутолимая жажда науки и познаний. "Ха, ха!
– восклицает Сатана.
– Тогда он будет моим, моим навсегда, и вернее, чем при любой другой страсти!" Вы и без меня почувствуете все, что заложено в этой идее, и, быть может, она была бы слишком злой, если бы только развязка не успокаивала человечество. Но, судите сами, сколько драматического интереса внесено благодаря этому в пьесу; насколько читатель будет взволнован, почти устрашен. Теперь Мефистофель получает поручение и наставление, с чего и как ему надо начать, чтобы сделать бедного Фауста своим; в следующих действиях он начинает и заканчивает, по-видимому, свое деяние; здесь я не могу вам указать ничего определенного; но величие и богатство возможностей, открываемых пьесой, особенно для такого человека, каков Лессинг, необозримы. Как бы то ни было, адские силы считают, что они выполнили свое дело; в пятом акте они поют ликующие песни, как вдруг появляется посланец небесного мира и самым неожиданным и все же естественным, для всех успокоительным образом прерывает эти песни. "Не торжествуйте, - говорит ангел, - вы не одержали победы над человечеством и наукой; божество не для того дало человеку благороднейшее из стремлений, чтобы сделать его навеки несчастным; тот, кого вы видели и кем льстили себя надеждой обладать, был только призраком".

Как ни мало, дражайший друг, то, чем я могу поделиться с вами, все же мне кажется, оно заслуживает, чтобы его сохранили. Воспользуйтесь им по вашему усмотрению!
– и т. д.

Фон Бланкенбург. Лейпциг, 14 мая 1784 г.

5. ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ "ТЕАТРАЛЬНОГО НАСЛЕДИЯ"

Совершенно верно, любезнейший друг, что ваш покойный брат, этот превосходный человек, делился со мною замыслами своих пьес. Но это было давно; самые планы были так мало обработаны или были рассказаны мне так бегло, что я не могу восстановить в моей памяти ничего, достойного записи, не говоря уже о печати. Но о "Фаусте" его, о котором вы меня главным образом и спрашиваете, я знаю кое-что; во всяком случае я помню общий план первой сцены и развязку.

В этом явлении мы видим на сцене разрушенную готическую церковь с главным алтарем и шестью приделами. Разрушение домов господних - наслаждение для Сатаны; развалины храма, где некогда чтили всеблагого, его любимые жилища. Здесь-то и собираются адские духи, чтобы совещаться. Сам Сатана восседает на главном престоле, а по приделам разместились остальные черти. Но все они невидимы для глаз, слышны только их хриплые, противные голоса. Сатана требует отчета в делах, совершенных прочими чертями; одними он доволен, другими недоволен. Так как немногое, что я помню из этой сцены, столь разрознено и отрывочно и потому не может производить должного впечатления, то я дерзаю заполнить имеющиеся пробелы и набросать всю сцену.

Сатана. Говори ты, первый, дай отчет в том, что ты совершил.

Первый чорт. Сатана! Я видел в небе тучу, в недрах своих она несла разрушение, и я взвился к ней, укрылся в черной ее глубине, погнал ее дальше и остановил над хижиной благочестивого бедняка, который только что уснул рядом со своей женой. Тогда я разорвал тучу и вытряхнул из нее огонь на хижину, так что яркое пламя взвилось к небу, и все достояние несчастного стало добычей огня. Это было все, что я мог сделать, Сатана, ибо его самого, его плачущих детей и его жену вырвал из огня ангел божий, а я, когда увидел его, бросился прочь.

Сатана. Презренный! Трус! И ты говоришь, то была хижина бедняка, хижина благочестивого человека...

Первый чорт. Благочестивого и бедного, Сатана. Теперь он наг и бос и совсем погиб...

Сатана. Для нас! И, конечно, навеки. Возьми у богача его золото, чтобы он пришел в отчаяние, и брось это золото на очаг бедняка, чтобы оно совратило его душу, тогда у нас будет двойная выгода. Сделать благочестивого бедняка еще беднее, это значит еще больше приблизить его к богу. Говори ты, второй. Расскажи нам что-нибудь получше...

Второй чорт. Это я могу, Сатана. Я отправился на море и стал призывать бурю, с помощью которой я мог бы разрушать, и она явилась; в то время я устремился к берегу, но вверх ко мне полетели дикие проклятия, а когда я посмотрел вниз, то увидел флот с раздутыми: парусами. На кораблях плыли ростовщики. Я быстро ринулся в глубину вместе с ураганом, взобрался затем на поднявшейся волне снова к небу.

Сатана. И потопил флот в волнах?

Второй чорт. Так, что ни один не спасся. Я разбил весь флот, и все души, которые были на нем, теперь твои.

Сатана. Предатель! Они уже были моими. Но они еще больше посеяли бы проклятий и разрушения на земле; они продолжали бы грабить по чужим берегам, растлевать и убивать; они из одной части света в другую принесли бы новые соблазны, побуждающие к греху, и все; это, все теперь погибло и пропало! О, ты, чорт, должен; опять убраться в ад; ты только разрушаешь мое царство. Говори ты, третий! Летал ли ты тоже среди бурь и туч?

Третий чорт. Так высоко не залетает мой дух, Сатана; я ужасов не люблю, мое дело - развращать.

Сатана. Тогда ты тем опаснее для душ.

Третий чорт. Я увидел спящую деву; она томилась то в полусне, то в полуяви своих желаний, и я проскользнул к ее ложу. Тщательно внимал я каждому ее вздоху, прислушивался к каждому сладострастному мечтанию ее души, и тут я узрел любимый ею образ, который выше всего заставлял подниматься ее грудь. Из этого видения я создал себе облик стройного, сильного, цветущего юноши и в этом облике...

Сатана (быстро). Похитил у девушки ее невинность?