Эта тихая, погруженная в себя женщина ни с кем особо не общалась. Обычно от нее можно было услышать лишь глухое бормотание: «Здравствуйте, здравствуйте», «Дела, да? Все хорошо, хорошо». При этом почему-то вдова Лилли была единственной во всем доме, кому миссис Поуп не выказывала откровенных знаков презрения. Консьержка будто бы вообще не замечала ее, всегда отворачивалась и старательно игнорировала. Как будто ей было или неприятно, или больно на нее смотреть.

Квартира вдовы Лилли представляла собой довольно угрюмое зрелище. Повсюду комьями лежала пыль, по углам висела паутина, а каминные часы так давно не шли, что их стрелки даже успели заржаветь.

В центре крошечной гостиной на выцветшем круглом ковре стоял засыпанный клубками ниток, мятыми газетами и вырванными книжными страничками диванчик, на котором сидел очень старый автоматон. Его завод давно иссяк, а ключ где-то потерялся. Механический слуга не шевелился…

Финч неуютно ежился и с тревогой глядел на вдову Лилли, покачивающуюся в кресле-качалке у пустого камина. Женщина была не в себе, он не знал, как себя с ней вести, и слова мистера Франки о том, что она «совершенно безобидна, как мышь с перебитыми лапками», не слишком-то вдохновляли.

– Мэм, – негромко проговорил мальчик. – Вы узнаете его?

Вдова Лилли подняла на него взгляд, полный слез. Фотокарточка в ее руках дрожала.

– Это он, – сказала она. – Он убил моего мужа.

Финч нахмурился. Его мрачные опасения подтвердились…

…С того момента, как Фанни Розентодд привезла их с Арабеллой на улицу Трум, прошел уже почти час.

Фанни провела детей до дома и даже вошла вместе с ними в подъезд.

У стойки миссис Поуп стоял приятель консьержки, старший констебль Доддж. Он как раз жаловался лысой кошатнице на выходки напарника, который «совсем слетел с катушек» и «растерял все крохи здравого смысла».

Оказалось, что младший констебль Перкинс всего за один день как-то (и главное – зачем-то!) выследил и изловил в Горри едва ли не всех преступников и проходимцев, чьи портреты висели на стене мистера Додджа, приволок их в «Фонарь констебля», и им (двум констеблям) пришлось, не поднимая головы, пять часов подряд оформлять «этих типчиков». А после еще дожидаться арестантского фургона из участка с улицы Грэйсби. Тамошние констебли также были не слишком довольны «самоуправством» и «неожиданной результативностью» Додджа и Перкинса, ведь на них свалилось столько хлопот накануне снежной бури. Они восприняли все это как подложенную им форменную свинью, да и господин Помм, инспектор Горри, не слишком-то любил чрезмерно ретивых подчиненных. В общем, удружил Перкинс мистеру Додджу так удружил и еще смеет удивляться, почему это его старший коллега так зол, ведь они – «Он мне так и заявил, представляете, миссис Поуп?!» – просто выполняют свою работу.

Старший констебль пыхтел, краснел и ежеминутно стучал кулаком по стойке, отчего Мо всякий раз с недовольным видом подпрыгивала. А потом дверь открылась, и его жизнь одномоментно выписала невиданный фортель: в подъезд вошла та, кого он меньше всего ожидал здесь увидеть, – несравненная Фанни Розентодд.

Мистер Доддж тут же поперхнулся жалобами и машинально пригладил бакенбарды. Затем он быстро дыхнул в ладонь, понюхал, пахнет ли луком и джином (любимыми у женщин запахами), и восхвалил и Перкинса, и свои «мучения», и само провидение, которые все вместе привели его сюда именно в этот час. Очевидно, мистер Доддж решил, что дети исполнили обещанное, но он никак не мог ожидать, что они не просто достанут ему аутографф великолепной мадам Розентодд, а приволокут ее саму.

Констебль извлек из кармана засаленную открытку с изображением Фанни, которую всегда носил с собой, потребовал у консьержки ручку с чернильницей, а затем поднес все это слегка сбитой с толку мадам Розентодд. Догадавшись, что от нее хотят, Фанни хмыкнула и настрочила поперек открытки дословно: «Только напишите: “Для Варфоломеуса Додджа”. И не забудьте добавить: “С любовью, Фанни”, мадам Розентодд!»

Законспектировав его просьбу, она вернула открытку и, повернувшись к детям, шутливо пригрозила им пальцем. После чего сказала: «До встречи, мои дорогие!» – и покинула дом № 17.

Ее появление в жизни констебля напоминало стремительный сон – вот он был, а вот его уже нет, и ты только недоуменно глядишь на размашистую надпись и понимаешь, что это не совсем то, чего ты хотел. И тем не менее это было лучше, чем ничего. А если подумать, то какая разница, что она написала, когда это Она написала! Сама! И не будучи связанной! Не под дулом револьвера! И без угрозы навестить ее котов, когда ее не будет дома!

Оставив мистера Додджа пускать слюни на открытку в обществе миссис Поуп, дети отправились каждый к себе, предварительно договорившись встретиться сразу после ужина у Финча и отправиться к Коре в Фогельтромм. Это непременно нужно было успеть сделать сегодня, ведь кто знает, когда именно начнется буря и вообще удастся ли выйти завтра из дома.

Зайдя в свою квартиру, Финч зажег свет и обнаружил у порога записку, которую, видимо, просунули под дверь. Содержание записки вызвало у Финча целый ворох недобрых предчувствий:

Пару мгновений Финч пытался понять, что еще за трамвай, а потом до него дошло, что таким нехитрым образом «Человек, потерявший пуговицу» зашифровал «дом», при этом пассажирами, очевидно, были жильцы: они вышли и не вернулись…